Книга Последний на курсе, страница 92 – Алекс Эвейкин

Гипотезы у меня были — все дрянные. Что я нужен ему живым, как мишень нужна меткому глазу. Что я случайность, заусенец на нитке, который снимут следующим проходом. Что это отсрочка, какую дают должнику не из жалости — просто с мёртвого нечего взять. Я перебрал их за утро трижды, не выбрал ни одной и сделал с непонятным то единственное, что умею: отложил, пометив, куда вернуться.

Зато я знал одно. Я уже прожил эти дни плохо — и второй раз так же не проживу.

Из дому я вышел позже обычного — и вовсе не потому, что проспал. Проспать после смерти трудно: тело вроде целое, а внутри всё равно кто-то сидит у края кровати и ждёт, что снова перестанет хватать воздуха. Я задержался нарочно: застегнул Мирин оберег у неё под воротом ещё раз, хотя шнурок и так держал. Пересчитал медяки на хлеб, ошибся на одну, пересчитал заново. Выслушал от Миры, что богатые люди так долго деньги не считают, поэтому мы точно не богатые.

— Дверь запри, — сказал я ей у порога.

— Сам запри.

— Мне наверх.

— А мне жить в доме, который ты заперёшь не с той стороны?

Спор был старый, домашний, бессмысленный. В прошлый раз я уже в этом месте думал о светочах, о Делне и о том, как бы не опоздать. Теперь стоял на крыльце, держал ладонь на косяке и слушал, как снизу Бричен ругается с верёвкой, как тележка молочника гремит на выбоине, как Мира сопит от возмущения, что её опять пытаются сделать маленькой.

— Ладно, — сказал я. — Запирай ты.

Она подозрительно прищурилась и протянула:

— Ты сегодня уступаешь. Это хуже болезни.

— Я расту как человек.

— Поздно начал.

Она захлопнула дверь у меня перед носом, тут же открыла на щёлку и показала язык. Я помахал ей. Она фыркнула, но засов всё-таки двинула. Серебро оберега на миг блеснуло у неё под воротом, и меня так резко потянуло вернуться, что я почти сделал шаг назад.

Не вернулся.

Первое правило, понял я уже на крыльце: если у тебя есть второй раз, это ещё не значит, что можно бесконечно стоять в дверях.

Я пошёл вверх, к Веретену.

Нижний Кальдер встретил меня тем же утром, только теперь он был для меня уже не чудом — рабочей поверхностью. Выбоина у второй лавки, провал у третьей, плоский камень с крестообразной царапиной. Молочник должен был прокричать сипло ещё раз у поворота к пекарне; прокричал. Мальчишка с обручем обогнал меня на Медном мосту, споткнулся о собственную пятку и через десять шагов обронил обруч у воротного столба.

Деревянный стук получился точно таким, как я помнил.

Я остановился — помогать там было нечему, мальчишка уже бежал обратно, ругаясь словами, которые ему точно не разрешали дома. Просто постоял, пока обруч катился, качнулся у столба и лёг на бок. Доказательство вышло смешное, куда там до великих пророчеств: обруч, молочник, выбоина. Но именно такие мелочи держат день на месте крепче любой клятвы.

Мир повторялся, и я повторялся вместе с ним, только со шпаргалкой в голове.

На углу пекарни вынесли первый хлеб. Запах ударил тёпло, жирно, почти больно. В прошлой жизни я прошёл бы мимо, потому что опаздывал и потому что хлеб не наш. Сегодня остановился на три вдоха, вдохнул, запомнил. Потом заставил себя идти дальше: каждая лишняя минута была не бесплатной. Её не нужно было бояться, как раньше, но и бросаться ею, как медяком в сточную канаву, я не собирался.