Книга Последний на курсе, страница 63 – Алекс Эвейкин

— Я и так почти не свечу.

— Это не ответ.

Вот за это я её любил особенно: за то, что ей одиннадцать, а половину моих уловок она ловит зубами.

— Буду, — сказал я. — Насколько умею.

— И домой будешь приходить?

— Буду.

— Не «постараюсь»?

— Буду.

Она кивнула с важностью человека, заключившего договор, и снова зажмурилась. На этот раз получилось лучше. Верхний блеск ушёл. Комната стала обычной: стол, крупа, две миски, девчонка с высунутым от старания языком. Если бы я не знал, где искать, мог бы пройти мимо. Я похвалил её шёпотом, и похвала ударила мне под рёбра. Я учил сестру исчезать и называл это хорошей работой.

Позже, когда она уснула, я сел на полу у двери, спиной к косяку. Засовы были старые, один ходил туго; я подбил его ножом и проверил ещё раз. Полтораста лет назад этот холм держали семь поясов и мастера, которые боялись правильно. Теперь у Миры на эту ночь была дверь, два засова и я. Замена смешная. Но другой под рукой не нашлось.

За стенкой она дышала ровно, живая, спрятав свою грозу на донышко по моему слову. Я считал её вдохи, пока не сбился. Потом начал считать другое.

Северный пояс. Восточный. Южный. Нижний. Кривой колодец. Замок. И ещё один узел, которого я сегодня не трогал, но который сам поднялся в памяти, как заноза под кожей: восточная окраина, рыжая вода, старый заслон у Заводи, где четыре года назад стена почему-то не удержала.

Я лежал до рассвета и перечислял причины, по которым туда идти нельзя. Чем больше находил причин, тем яснее становился маршрут.

В тот вечер я возвращался от восточной окраины позже, чем обещал себе, и совсем не той дорогой, какой собирался.

Днём я дочитывал по Тойновой карте внешние контуры — те, что когда-то прикрывали город снаружи, между стеной и жилыми дворами. На карте у старого водостока стояла дедовская пометка «заслон, чинить к осени», и осень эта, судя по чернилам, была лет за тридцать до моего рождения.

К Заводи я в то утро так и не свернул — сказал себе, что внешние контуры по дороге, что начинать надо с простого. Я умел уговаривать себя не хуже Делна.

Водосток выходил к нижним дворам, под бельевые мостки. Место было живое: прачка развешивала на верёвках серое и латаное, у воды дрались из-за корки два голубя, а в самой трубе, в её чёрном зеве, копошились мальчишки — лазали туда за голубиными яйцами и за храбростью, какую добывают только в тёмных дырах. Я полдня просидел рядом на корточках, делая вид, что у меня развалился сапог, и читал.

Заслон там был. Снаружи — целый: руны на устоях, обводка по своду, всё как положено. Внутри — пусто. Та же опрятная смерть, что и на холме. Кто-то развязал его, как и пояса, давно и не спеша, и старый водосток, выводивший когда-то дожди из-под восточных дворов, стоял теперь простой каменной дырой в сторону кромки. Дырой, в которой играли дети.

Уходя, я не удержался — шуганул их из трубы. Сказал, что свод гнилой и бывает обвал. Они вылезли, ворча, что все взрослые одинаковые, и старший, конопатый, показал мне вслед язык. Свод был крепкий, обвала там не было и в помине. Просто мне было нечем объяснить им то, что я прочёл, а соврать про обвал — дешевле всего.

У самой кромки, за просветом между прачечными дворами и стеной, мелькнул бурый рукав. Потом второй. Кромочные не заходили в город: стояли по ту сторону камней, почти в траве, и смотрели на водосток так, будто я нашёл чужой порог, перед которым положено снимать сапоги. Один поднял костяной свисток к губам, но не свистнул. За их плечами, по ту сторону белых камней, очень далеко, серел в траве высокий неподвижный силуэт. Я моргнул — его не стало, а кромочные отвернулись.