Книга Последний на курсе, страница 36 – Алекс Эвейкин

— Дни до жалованья, — соврал я.

— Врёшь. Когда ты считаешь деньги, у тебя лицо кислое. А сейчас… — она прищурилась, подбирая слово, и подобрала такое, что у меня похолодело внутри: — сейчас у тебя лицо испуганное.

Я отговорился усталостью. Она не поверила — Мира мне никогда не верила до конца, в этом было её спасение и моя беда, — но отстала, потому что одиннадцать лет, и потому что брат сказал «устал», а брату положено верить, даже когда не веришь.

Так и шло: днём я прятал счёт за делом, вечером — за враньём, а Мира день за днём подбиралась к нему всё ближе своим страшным детским чутьём, и я день за днём уводил её в сторону. Это было как сторожить тлеющий под половицей уголь в доме, полном спящих: знаешь, что под полом тлеет, и всё-таки улыбаешься, и подливаешь чаю, и думаешь — не пора ли будить, не поздно ли уже, — и молчишь, молчишь, потому что разбудишь — испугаешь, а потушить всё равно нечем.

Ночью я встал и подошёл к её лежанке. Мира спала, как спят дети, — целиком, без остатка, разбросав руки; тёплый оберег тихо светился под её ладонью светом удержания. Я стоял над ней в темноте и слушал два пульса разом: её, быстрый и живой, у виска, и тот, дальний, медленный, за грудиной. Они не совпадали. Я поймал себя на дикой, нехорошей мысли — нельзя ли как-нибудь подвести один к другому, замедлить большой или подхватить малый, — и испугался её сильнее, чем самого счёта, и ушёл обратно, и не спал.

На третий день за мной пришли в мастерскую.

Я был у Тойна — отдавал долг, тот самый малый тигель, и заодно показывал готовый Мирин оберег, как обещал. Старик как раз вертел серебро у рыбьего глаза, ворча, что воск я всё-таки положил тонковато, когда дверь снизу хлопнула без всякого «потоптаться» — так в мастерскую не входил никто, дверь на то и была без ручки, — и на пороге возник мальчишка-посыльный из нижних, красный, запыхавшийся, с глазами в пол-лица.

— Мастер Тойн! Контурного мастера зовут! К восточным! Там… — он глотнул воздух, — там человек с пустоши. Порченый. Дозор не может, говорят, ширится, говорят, скорей!

Тойн не охнул, не переспросил. Он положил оберег на верстак — аккуратно, как кладут чужое, — и уже снимал с гвоздя свою суму с контурным припасом, ту самую, с разломным стеклом и ветошью, и двигался при этом быстрее, чем я когда-либо видел, чтобы он двигался; старость слетела с него, как слетает иней с разогретого металла.

— Со мной, — бросил он мне, не оборачиваясь. — Будешь читать. Руки твои там не сгодятся, а глаза, может, и да. Не отставай и не лезь.

Я схватил его вторую суму и побежал.

Мы спускались в нижний город не той дорогой, что ходят, а той, что короче: переулками, через чей-то двор, по скользкой лестнице мимо красилен. Тойн шёл впереди, и я, молодой и пустой, едва за ним поспевал. На бегу он не сказал ни слова — берёг дыхание, — и от этого молчания мне делалось страшнее, чем от любого крика. Я знал, куда мы бежим. Восточные ворота. Те самые, у которых три дня назад караульный сплёвывал в серую даль и говорил, что зверьё жмётся к стене, а Кетиль-разведчик ушёл на дальние швы и не вернулся.

Кетиль вернулся.

Я понял это раньше, чем увидел, — за квартал, по пульсу, который вдруг перестал быть далёким. Он ударил мне в грудину в полную силу, тот самый ритм, ровный и медленный и огромный, — теперь уже здесь, рядом, за углом, среди криков и топота, — и я споткнулся на пустом месте, и Тойн, не глядя, поймал меня за локоть железными пальцами и поволок дальше.