Книга Последний на курсе, страница 23 – Алекс Эвейкин

— Раз ты такой глазастый. Что с ним?

Я не обернулся — я его уже прочёл, по привычке, едва вошёл в коридор.

— Доживает. Узор поплыл, потёк вкось лет пять назад. Сейчас держится на одной жилке из трёх. Если никто не поправит — к зиме погаснет совсем. Не лопнет, просто тихо уйдёт.

Она обернулась на светоч, прищурилась, постояла. Потом подняла ладонь, почти небрежно — и светоч вспыхнул ярче, чем нужно, так что в стекле тонко щёлкнула старая прожилка.

— Осторожнее, — сказал я.

— Это было осторожно, — сказала она без тени смущения и опустила руку. Светоч тут же вернулся к прежнему тусклому горению.

— Я вижу, что горит, — сказала она наконец. — И всё. Просто горит.

— А я вижу как. И почему. И сколько ещё. — Я пожал плечами. — Толку, правда, немного. Я вижу, что он умирает, а поправить как следует мне нечем. Глазастый калека — вот кто я такой.

Она молчала, переваривая. Кажется, впервые ей попалось что-то, чего у неё не было и чего нельзя было ни отнять, ни купить силой; она смотрела на меня так, будто я был не цоколем, а редкой поломкой, которую вдруг стало интересно разобрать.

— Если ты столько видишь, — сказала она, — почему тогда последний? Видеть же полезнее, чем жечь.

— Скажи это куратору. В поле, говорит он, не будет времени читать, демон не подож…

— Скучно, — перебила она на полуслове и зевнула — открыто, не прикрывшись, как зевают, когда собеседник тянет. — Куратор, поле, демон. — Она махнула рукой, разом сметая всех троих. — Сильных пруд пруди, цоколь. Я одна стою троих. А такой, как ты, — один.

— Один и есть, — согласился я. — Последний в списке всегда один. На то и последний.

Она не засмеялась, но в лице у неё что-то дрогнуло, будто шутка попала глубже, чем я метил.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Вереск.

— Вереск, — повторила она, пробуя слово на вес, как пробуют монету на зуб. — Ты последний на курсе.

— Каждую десятидневку.

— И ты единственный во всей чаше, кто стоял лицом к восточной стене, когда все, включая куратора, смотрели на меня. — Это не был вопрос, и я не ответил. Она ещё секунду держала меня взглядом, и в нём проступило то, чему в Веретене не было места и что тут же испугалось самого себя. До уважения было далеко — скорее его дальний бедный родственник: любопытство. Сильным редко бывает любопытно. Им незачем — мир и так приходит к ним сам.

— Странный ты, цоколь, — сказала она наконец, и уголок рта у неё дёрнулся: не то усмешка, не то её черновик. И пошла было вверх, к крыше списка, где ей и место. На середине подъёма обернулась — второй раз за день, а до этого, я уверен, не оборачивалась на меня ни разу за два года.

— В следующий раз, — сказала она, — если опять увидишь, что моя стена сейчас сдохнет, — не молчи. Крикни. Я услышу.

— Никто никогда не слышит, — сказал я. Без обиды — обижаться на это я разучился годам к пятнадцати.

— Я не никто, — бросила Ирис Дольган и ушла вверх, и шаги её были лёгкие и быстрые, шаги человека, которому никогда не приходилось беречь силы на обратную дорогу.

Я постоял ещё немного в опустевшем коридоре, остывая. Где-то внизу старый мастер Хольт ещё не знал, что его сорокалетний заслон мёртв; завтра обнаружат, поохают, спишут на усталость камня, поставят новый — и никто, никогда не свяжет это со мной. Так было правильно. Так всегда и было: я вижу, я тихо делаю, никто не знает. Меня это давно устраивало — на этом стоял весь мой нехитрый покой.