Книга Последний на курсе, страница 162 – Алекс Эвейкин

Он проводил меня до камней — два шага своих, как двадцать моих, — и у линии сказал последнее, без чего я бы, наверное, обошёлся:

— Железо твоё в хороших руках. — Пауза, длинная. — Обе руки в нём целы. Иди, перешитый. Светает.

Обратно я шёл по пустому тракту, и солнце вставало справа, над пустошью, ровное и зимнее. На подходе к городу его сети пропустили меня молча: я возвращался разрешённой дорогой, той единственной, которую он мне и оставил. Идти по чужому коридору было удобно и противно разом — как носить чужие сапоги по своей улице. И только у самых стен до меня дошла полная цена этих сапог: коридор не просто выпускал меня из города — он меня показывал. Кто ушёл единственной чистой дорогой до света и вернулся к полудню, тот сам нарисовал ему и дорогу, и день, и направление. Час тишины я купил. Дорогу к камням — отдал даром. У ворот караульный глянул на меня, удостоверился, что к полудню вышло с запасом, и удержался от всего, что хотел сказать, — кроме одного:

— Нашёл, чего искал?

— Больше, чем искал.

— Так оно обычно и бывает, — вздохнул он и заскрипел калиткой.

Тойну я выложил карту целиком: сети, воронку, выметенный круг у Заводи, отложенную работу. И про визит к камням — слово в слово, как запомнил.

Старик слушал, держа обе ладони на верстаке, как держат, когда боятся, что дерево уплывёт. На «имени того, кто ведёт его счёт» он остановил меня ладонью и заставил повторить. Потом долго молчал.

— Сорок лет я думал, что страшнее этого человека в нашем городе ничего нет, — сказал он наконец. — А у него, выходит, у самого есть счетовод, чьё имя он бережёт дороже ответа. Запиши это в свою опись, мальчик. Двумя зарубками. За дешёвое не платят, потому что оно не нужно. За такое не платят, потому что отдать нельзя.

— Это похоже на хозяина.

— Это похоже на поводок. — Тойн вытер ладони о фартук. — Что для нас, пожалуй, лучше. С хозяином договариваются хозяева. А человека на поводке можно однажды спросить, кто его держит и нравится ли ему ошейник. — Он покосился на меня. — Не сейчас. Сейчас — Заводь.

— Заводь, — повторил я. — Из всех мест — Заводь. Может, он не знает, что она для меня.

— Может. — По лицу Тойна было видно, что он верит в это, как в сухой дождь. — А может, знает ровно это и проверяет последнее, что осталось: какое у твоего невозможного человека сердце и где оно пришито. Не ходи туда раньше времени. Пусть зовёт. Кто зовёт, тот и платит за разговор — это в любом цеху так.

Дома Мира встретила меня на пороге, оглядела, нашла всё, что положено, — пыль, усталость, целые руки, — и выдала полуденную сводку: кот спорил, Бричен ругался, камешки вели себя хорошо.

— А твой дорожный, — добавила она, понизив голос до государственного, — произведён. В послы.

— За какие заслуги?

— За выслугу дорог. Он у нас единственный, кто где-то был. — Она показала подоконник: дорожный камешек лежал теперь в середине, на лоскутке, с почестями. — Послам положено докладывать. Доложи ему, где вы были, потом он доложит мне. У нас порядок.

— Мы были у белых камней. По дороге. Туда и обратно.

— Принято, — сказала Мира за посла.

Я слушал, кивал, ел холодную крупу. Жизнь шла, маленькая и тёплая, и я держался за неё всеми десятью пальцами.

Вечером я разобрал скатку — переложить инструмент, такое у меня было успокоение вместо камешков. Напильники. Ложка. Молоточек. Пустое место, где жило шильце, лежало в коже тёмным следом, по форме, как ложе вынутого камня.