Книга Последний на курсе, страница 136 – Алекс Эвейкин

Он сложил карту, сунул её мне под куртку, потом передумал и забрал обратно.

— Нет. Карта пусть у меня. Ты и так слишком много носишь в голове.

К северному выступу я подошёл за две ночи до Ворона.

Старый город там пах мокрым известняком, травой в щелях и железом от дальних решёток. Луна сидела низко, за зубцами стены, и мазала камень жидкой серой грязью. Я шёл тёмной стороной, как показал Тойн: мимо пустой сторожки, под нависшей аркой, через место, где вода с крыши капала точно за воротник. На третьей капле я едва не выругался вслух, поймал себя за зубы и пошёл дальше с мокрой шеей и очень высоким мнением о тайных вылазках.

Тойн остался у выхода из Старого города. Я видел только тонкую щёлку его фонаря под полой плаща, и этого хватало. Помочь рукой он мне отсюда не мог, зато он знал, где я, — а я знал, что обязан вернуться сам, пока ему и Мире никого еще не приходится собирать по молчанию.

Северная связка сидела у основания выступа, низко, почти у земли. Снаружи — камень с мхом и двумя старыми скобами. Внутри — тугая, усталая работа тех, кто строил Кальдер надолго. Я присел, упёрся плечом в холодную кладку и вынул мёртвый осколок из Тойнова хлама.

Осколок был ничей, и в этом была вся надежда: ни моего потока в нём, ни моей живой руки, ни моего запаха для того, кто однажды уже пил меня через «Течь». Мёртвая железка, через которую можно тронуть шов сбоку, как трогают горячую ручку через тряпку.

Читать глубоко я не стал — тронул только край, то место, где старая нить истончилась и через две ночи должна была лечь под Воронов палец. Крючком вычистил грязь из трещины. Мелом поставил на камне три точки — для рук, чтобы в темноте к ним возвращаться; магии в меле никакой. Потом положил осколок на первую точку и дал связке привыкнуть к чужому холоду.

Связка шевельнулась — в потоке это было похоже на сонного старика, который повернул голову к двери.

Я убрал осколок и замер. Дышать пришлось через нос, медленно, хотя нос как раз чесался от каменной пыли. Надо мной что-то скребануло. Камешек? Нога? Я пересидел боль в колене, пересидел желание повернуть голову, пересидел собственный пульс. Скребануло ещё раз, и по откосу покатился сухой щебень. Я переждал и это. Ворон этой ночью работал под колодцем, по расписанию, а расписание у него держалось крепче моих нервов. Я почти улыбнулся и тут же запретил себе улыбаться: расписание — полезная вещь, пока не начинаешь ему молиться.

Снизу донёсся кашель. Обычный, человеческий, простуженный. Я знал этот кашель: сторож у северного выхода пил кислую настойку и через час после полуночи всегда выходил к стене, потому что от настойки его тянуло на воздух. В прежних кругах эта подробность была бесполезной. Сейчас она легла поперёк горла: подними он фонарь выше — и увидит человека, сидящего у кладки с крючком в руке. Тогда никакой Ворон уже и понадобится: лучший мой осторожный план испортит обычный сонный сторож.

Я накрыл мел ладонью, прижал локоть к боку и стал ждать. Сторож прошёл внизу, шаркая сапогами. Остановился. Сплюнул. Проговорил что-то сердитое про мокрую стену и начальство, которому тепло. Свет от его фонаря прошёл по нижним камням, добрался почти до моего ботинка и соскользнул вниз. У меня затекла ступня. Я сидел камнем. Вся моя новая мудрость, оба моих умирания, вся выученная ночная карта свелись к тому, чтобы терпеть чешущийся нос, каплю за воротником и собственный локоть, который хотел дрогнуть раньше меня.