Онлайн книга «Закон Москвы»
|
Сейчас они шли рядом, два сталкера, мужчина и женщина, закаленные в боях, неоднократно битые ножами, пулями и ударами судьбы. Он «держал» свой сектор, она – свой. Оба занимались привычной работой… и обоим было немного неуютно, так как каждый из них привык делать ее в одиночку. — Куда мы идем, Снайпер? – наконец спросила она. Мужчина, которого девушка назвала Снайпером, отозвался немедленно, словно ждал этого вопроса. — Нужно выбраться из Москвы. Я думаю, за ее границей должно быть меньше мутантов и больше людей. Возможно, там мы сможем найти хорошее место, чтобы построить дом. — А тебе нужен дом? На этот раз он не ответил. — У нас уже был дом, Снайпер, – продолжила она. – У нас даже был свой остров. Ты помнишь Остров, о котором мечтают все влюбленные. Один на двоих[10]. Он молчал. Он все помнил. А еще ему вдруг вспомнились слова песни, услышанной очень давно возле сталкерского костра. Удивительно… Он никогда не мог запомнить стихов – ни чужих, ни своих, случайно сложившихся сами собой на сталкерских тропах. А эти почему-то запомнились… Я решил написать о любви красивую песню, Я устал сочинять стихи о черном и красном, И я долго смотрел на стену из любимого кресла, Подбирая к образам рифмы, – но все напрасно. Слишком много написано слов на избитую тему — Я, увы, не Есенин, не Блок и даже не Пушкин, И поэтому я и сижу, уставясь на стену, — Все, что можно, написано ими, и вряд ли я лучше. Парень тогда пел задушевно, без надрыва, словно рассказывал историю из своей жизни. А может, так оно и было. Возле сталкерских костров обычно поют тексты собственного сочинения, сотворенные здесь же, на зараженных землях. Оттуда, с Большой земли, приносят не песни, а оружие, патроны и боль, которая лишь изредка прорывается на привалах, когда сталкер берет в руки видавшую виды гитару. Я бы мог написать о дожде, что скребется в окна, Я бы мог написать о цветах, брошенных в урну, Я бы мог рифмовать «тебя» и «меня», но только От подобных рифм, увы, мне тошно и дурно. Эти рифмы скачут в экранах и лезут в уши, В микрофоны шепчут и плачут, о чем – непонятно, И от слова «любовь» порой становится душно, Все о ней говорят, а чувствует кто-то – вряд ли… Заниматься любовью приятно – это бесспорно, Но как часта любовь без любви при занятиях ею… А быть может, любовь умерла, как стала «свободной»? Так душа обретает волю, покинув тело. На губах того сталкера играла кривая улыбка, в которой веселья не было вовсе, только застарелое горе. Зачем он растревожил его? Зачем выковырял из глубины воспоминаний, для чего написал этот текст, а после спел, вывернув душу наизнанку? Кто ж его знает? Может, и искал он на зараженных землях Украины именно этот вечер, именно этот костер и компанию усталых сталкеров, которые выслушают его не перебивая… Но я все-таки помню тот дождь и часы вокзала, Не хочу, но помню ту осень в грязи и лужах, И мне хочется думать, что ты тогда опоздала, А не просто забыла о том, что помнить не нужно. И я думаю часто, что, может, прождав напрасно, Уходили Есенин и Блок, растоптав букеты, Уходили домой писать о любви несчастной — О счастливой любви почти не пишут поэты. Вообще ни о чем не пишут счастливые люди — Слишком малое время отпущено для обоих… Жизнь – секунда, ее прожить – а там будь что будет, И им некогда петь и смотреть на дырки в обоях… Я хотел написать о любви красивую песню… Я устал сочинять стихи о черном и красном… И я долго смотрел на стену из любимого кресла, Подбирая к образам рифмы, – но все напрасно…[11] |