Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 378 – Дэниел Абрахам

Он погладил ее по тыльной стороне кисти. Эя нащупала его рукав, потянула к себе. Они сплели пальцы, помолчали, слушая, как речные волны плещут о камни, как шипит поодаль пламя факелов, как ухают совы. Потом Эя наклонилась и нащупала первую дощечку. Император отпустил дочь, она провела руками по восковой поверхности и начала читать нараспев.

Это были только слова. Ота смутно помнил некоторые из них, слышал знакомые выражения. Голос Эи летел в холодную ночь. Она медленно проводила пальцами по каждой дощечке. Прочла все и вернулась к началу.

Вокруг не было стен или скал, и все же речитатив стал гулким, а потом на него откликнулось эхо.

Маати шел по темным улицам один. Неужели все это правда? Он отказал Оте Мати, императору Хайема! Отказал Оте-кво. Долгие годы, да, пожалуй, всю жизнь поэт то восхищался им, то презирал его. Маати разрушил мир дважды. В первый раз по велению Оты, во второй – когда восстал против него и доверил силу андата Вандзит. Но теперь, в кои-то веки, Ота заблуждался, а он, Маати, был прав. И Ота это признал.

Казалось бы, пустяк, но какое удовлетворение он принес. Теперь даже шагалось легче и плечи почти расправились. Маати с изумлением понял, что всю жизнь, сам того не замечая, тащил тяжелую ношу, а сбросил ее только сейчас.

Поэт шел по темным улицам один, потому что решил так сам.

Ветерок шелестел сухими листьями плюща, покачивал голые ветки деревьев. Тут и там порхали крылышки невидимых птиц. В холодном воздухе дыхание клубилось белыми облачками. Шептала, не умолкая, река. Свет фонаря выхватывал из тьмы то ржавый топор, то дверь, повисшую на гнилых кожаных петлях, то зеленые глаза какого-нибудь зверька. Из-под ног выбегали трещины, будто не время и запустение, а шаги Маати разрушали камни мостовой.

Они с Вандзит многое пережили вместе. Понимали и поддерживали друг друга. Она увидит, что это андат настроил Маати против нее. Дворец хая вырастал, но не становился ближе. Наконец – кажется, всего удар сердца спустя – Маати вошел в огромный внутренний двор. Мох и лишайники почти скрыли извивы узора из белых, красных и золотых плиток. Маати остановился и поднял фонарь повыше.

Когда-то все здесь было воплощением силы, великого искусства и непомерной гордыни. В черное небо уходили гигантские колонны. По обе стороны от входа возвышались бронзовые статуи мужчин, женщин и зверей, съеденные серо-зеленой патиной. Маати ступил под своды огромного зала, и огонек фонаря утонул во тьме, не осветив ни потолка, ни стен. Здесь не слышно было плеска реки. Где-то высоко прошумели крылья.

Поэт глубоко вздохнул – тлен, пыль, едва уловимая горечь дыма, которая не выветрилась даже спустя пятнадцать лет. Так пахнет мертвое тело прошлого.

Он пошел вперед. Пол был выстлан дубом и черным деревом. Влага и время сделали свое дело – лакированные дощечки покоробились, выскочили, и узор распался. Маати думал, что здесь должно быть эхо, но так и не услышал отзвука своих шагов.

Высоко слева мерцал огонек. Маати остановился, поводил фонарем. Огонек не сдвинулся. Значит, не отражение. Поэт направился к нему.

В сумраке уходила ввысь широкая лестница, на самой вершине горела свеча. Маати стал медленно подниматься, сберегая силы. Ему открылся новый зал, уже не такой огромный – поэт видел и свод, и стены. На другом конце горел еще один огонек.