Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 370 – Дэниел Абрахам

— Что это? – спросил поэт.

Черные глаза Идаан перебегали с одной развалины на другую. Маати следил за ее взглядом. Что было в этих домах? Может, чьи-то жилища, а может, лавки. Впереди, левее, опять послышался удар. Идаан бесшумно, как кошка, двинулась на звук. Маати шел следом. Поэт вспомнил, что за поясом у него нож, и вытащил его.

В садике с кованой оградой, оплетенной плющом, оказался раненый олень. В боку животного зияла рана, шерсть вокруг почернела от засохшей крови и мух. Благородные ветвистые рога с одной стороны обломились, вместо них торчал лишь уродливый зазубренный пенек. Женщина подошла поближе. Олень отпрянул, ударил копытами в забор и повесил голову. Обессилевший, обреченный.

Слепой.

— Бедняга, – сказала Идаан.

Олень вскинул голову и фыркнул. Маати сжал рукоять ножа и приготовился, хоть и не знал, к чему. Женщина почти с отвращением подняла лук. Первая стрела глубоко вошла в шею оленя. Он заревел, рванулся, налетел на ограду и запутался в плюще. Вторая стрела попала в бок, и ноги оленя подогнулись. После третьей он захрипел и застыл.

— Что ж, теперь понятно, как твоя девочка-поэт решила добывать пищу, – едко заметила Идаан. – Калечить любое животное, которое попадется на глаза, а потом ждать, пока оно не подохнет в мучениях. Ай да охотница.

Она повесила лук на плечо и направилась по истоптанной траве к забору. Над оленем жужжащим облаком поднялись мухи. Идаан положила руку ему на бок.

— Жаль, нет веревки и хорошего ножа. Освежевали бы тушу, на ужин было бы свежее мясо. Не хочется оставлять его лисам и крысиному племени.

— Тогда зачем ты его убила?

— Из милосердия. Кстати, ты угадал, Вандзит где-то в городе. Не зря мы сюда плыли.

— Я почти жалею, что вообще заговорил об этом. Ведь ты и ее убила бы не дрогнув, как этого оленя.

— Надеешься ее умаслить, чтобы сняла свое проклятье? Я мешать не стану.

— А потом?

— А потом сделаем то, что решили. Все видят, что Вандзит слишком опасна. В живых ее оставлять нельзя.

— Я знаю, что собирались делать мы с Эей. А это козни андата. Есть и другой выход.

Идаан посмотрела на него, встала.

— Тебе под силу вернуть ей родителей? Братьев и сестер, которых она потеряла? Отстроить Удун?

Маати принял позу отказа, не желая продолжать разговор, но Идаан шагнула к нему, стала вплотную, дыша в лицо. Ее взгляд сделался холодным и злым.

— Думаешь, после того, как она погубила гальтов, еще можно наставить ее на путь истинный? Что было, то прошло. Она никогда не станет той, кого ты хочешь видеть. Уверять себя в обратном – хуже, чем глупость.

— Если она согласится все исправить, – сказал Маати, – ее нужно будет пощадить.

Идаан прищурилась и склонила голову набок.

— Предлагаю уговор. Если ты убедишь девчонку, чтобы она вернула зрение гальтам, Эе, Ашти Бег, всем. И если она потом отпустит андата, я не стану ее убивать.

— Помилует ли ее твой брат?

— Спроси у него. Как показала жизнь, мы с ним по-разному смотрим на милосердие.

К полудню они вернулись в лагерь. Лодка стояла у скользкого от плесени старого причала. От реки шел тяжелый, неприятный запах. Две другие группы уже пришли, но Данат с одним из воинов задержались. Ота в шелковых одеждах и халате из плотной шерсти сидел за походным столом, набрасывая по памяти карту города. Идаан рассказывала, что они видели, поэт молча стоял рядом. Он попробовал представить, как будет просить императора о снисхождении к Вандзит. Если она вернет своим жертвам зрение и отпустит андата, пообещает ли Ота не трогать ее, как это сделала его сестра? Иными словами, если поэт не в силах спасти весь мир, сможет ли он спасти одну девушку?