Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 332 – Дэниел Абрахам

— Во всем виноват я, – сказал поэт. – Это моя ошибка. Я отвлек ее, а когда она не думает об андате, у того появляется больше свободы.

Эя сурово поглядела на него. Маати помрачнел, расправил плечи. В груди закипала злость, но он не понимал, на кого злится и почему.

— Почему ты считаешь своим долгом всегда ее оправдывать? – спросила Эя.

И Маати почти с физической болью вдруг осознал то, чего старался не замечать все это время. Накатила тошнота, перед глазами все поплыло, однако он заставил себя ответить.

— Потому что ей нельзя было доверять. Она слишком молода, слишком зла на мир и почти безумна. А зверь у нее на коленях? Это существо дали ей мы.

Эя вздрогнула, однако испуг в ее глазах тут же сменился усталым смирением. Она поцеловала Маати в щеку. Они стояли вместе – островок тишины среди бури. То, что сказал поэт, для Эи было не ново, и она тоже не хотела в это верить.

Большая и Маленькая Ке потихоньку запрягли лошадей. На постоялый двор сбежались люди со всей округи. Пока они расхваливали ребенка, мать и целительницу, Ирит и Маати собрали вещи. Эя позаботилась, чтобы вино текло рекой и чтобы под конец пира в напитках оказались кое-какие травы.

До рассвета оставалось четыре ладони, когда беглецы покинули постоялый двор. Эя и Маати правили повозкой, Большая Ке ехала впереди, ведя запасных лошадей. Остальные спали, устроившись между мешками и ящиками. Луна зашла, вокруг стало темно, лишь факел Большой Ке освещал дорогу. Туман рассеялся, но холод пробирал до костей. Маати сидел, плотно закутавшись в плащ. Глаза слипались.

— Если будем ехать и по ночам, доберемся до реки за семь дней, – заметил поэт. – Правда, Большой Ке это не понравится. Скажет, что лошади устанут.

— И мне не понравится, потому что устанешь ты, – отозвалась Эя. – Я не из-за прихоти настаивала, чтобы мы отдыхали почаще.

— Со мной все хорошо. До Утани продержусь и потом – еще не один год. Вот увидишь. – Он вздохнул. От изнеможения казалось, что плоть воском стекает с костей. – Вот увидишь.

— Отдохни. Я тут и одна справлюсь.

— Ты уснешь.

— А ты будешь мне вместо подушки, дядя. Ничего со мной не случится. Давай.

Маати оглянулся. В повозке ему оставили место. Он знал, что Ирит положила туда два толстых шерстяных одеяла, хоть и не видел их в потемках. Поэт мечтал только об одном: лечь, и пусть весь этот несчастный мир хотя бы на время исчезнет. Но спать было рано.

— Эя-кя, – шепнул Маати, – Я хочу тебе сказать кое-что. Насчет Израненного.

Она повернулась к нему черной тенью во тьме. Поэт наклонился и заговорил тихо, но так, чтобы она все-таки расслышала его за стуком копыт по камням.

— Ты хорошо знаешь грамматику? Помнишь ее?

— Конечно.

— А ты сумела бы пленить андата, читая по памяти? Обычно работу записывают, как сделала Вандзит-тя. Это проще, но совсем не обязательно. Ты сможешь?

— Не знаю. Смогу, наверное. Я никогда об этом не думала. Но зачем?

— Надо отложить пленение, – сказал Маати, – пока ты не выучишь все наизусть.

Эя не ответила. В темноте прошумели крылья.

— К чему ты клонишь? – настороженно спросила она.

Маати сжал руки – у него уже давно ныли суставы. Старый шрам на животе чесался – так бывало, когда поэт слишком уставал.

— Если ты начнешь ритуал и вдруг перестанешь видеть… – начал он. – Если ослепнешь, читая… ты должна хорошо все помнить, чтобы не запнуться. Не сбиться.