Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 248 – Дэниел Абрахам

Императора слушали, будто певца, затаив дыхание и не сводя глаз. Тишину летней ночи нарушало только эхо его собственных слов, повторяемых сотней шептальников. Когда Ота сложил руки, завершая речь, он увидел слезы в глазах людей. Плакали и жители городов Хайема, и гальты. Он подошел к отцу невесты и, соблюдая все церемонии, предложил ему произнести речь. Фарер Дасин встал, поклонился Оте как равному и вышел вперед. Император сел. Он почти не волновался.

— Уверен, что стоило давать ему слово? – тихо спросил Синдзя.

— Без этого никак, – сказал Ота, улыбаясь подданным. – Все будет хорошо.

Фарер Дасин кашлянул, прочищая горло, принял странную, неуклюжую позу гальтских ораторов – выставил вперед ногу, одну руку поднял, а другой взялся за куртку. Опасения императора вмиг развеялись. Все было так, словно речь подготовила Иссандра и теперь говорила устами своего мужа. О радости, которую приносят дети, о горе, что принесла война, о пустоте мира, лишенного смеха младенцев. Теперь мраку настал конец.

Ота прослезился. Как жаль, что Киян не дожила до этой ночи. Если есть на свете боги, кроме тех, что живут в легендах, пусть они расскажут ей обо всем. Старый гальт поклонился. В ответ грянули рукоплескания, их шум был громче обвала или ревущих водопадов. Ота протянул руку Данату, а Фарер Дасин – своей дочери. Будущий император и его жена встретились в первый раз. Ота знал: этот вечер останется в песнях.

Ана была прекрасна. Платье очень ей шло, грим на лице великолепно сочетался с цветом волос и золотого ожерелья. Данат надел черные одежды, расшитые золотой нитью и скроенные на гальтский манер. Ота и Фарер отступили, оставив детей посреди возвышения. Данат улыбнулся. Ресницы девушки трепетали, щеки порозовели под слоем белил, грудь вздымалась от волнения.

— Приветствую тебя, Данат Мати, – сказала она.

— Приветствую тебя, Ана Дасин, – ответил он.

Невеста вдохнула поглубже. Ее хорошенькое кроличье личико так и сияло. Она уверенно и громко произнесла:

— Я никогда не соглашусь возлечь с тобой, а если ты прибегнешь к насилию, об этом узнает весь мир. Я люблю Ханчата Дора и останусь ему верна!

Ота похолодел. Фарер Дасин отшатнулся, будто в него швырнули камнем, и закрыл лицо рукой. Данат стоял, разевая рот, будто рыба. Шептальники замерли, но вздох спустя опомнились, и слова гальтской девушки полетели туда, откуда их было уже не вернуть. Голос толпы хлынул, заполняя чертог, словно воды хаоса пришли поглотить их всех.

День шел за днем, а старый поэт никак не мог успокоиться. У костра под открытым небом или на постоялом дворе – где бы ни проснулся Маати – едва открыв глаза, он заново начинал спорить с Семаем. Тащился на усталом муле по заросшим проселочным дорогам, изнемогая от липкой духоты, и говорил вслух, размахивая руками. Ужинал, провожая поздние летние закаты, и представлял, что напротив сидит Семай, красный от смущения, уничтоженный натиском его неоспоримых доводов. Потом разум возвращался из мечты в реальность, и Маати снова окатывало волной горького стыда.

На улицах предместий больше не звенели детские голоса, и в этой тишине он слышал немой упрек. Каждая встречная женщина была ему обвинением. Он не сумел убедить Семая. В целом мире только один человек мог протянуть ему руку помощи; Маати обратился к нему и получил оплеуху. Половину лета потратил зря. Лучше бы работал над грамматикой и писал свою книгу. Он столько времени потерял. Как знать, если бы остался, может, удалось бы пленить андата и замыслы Оты пошли бы прахом.