Книга Побочный эффект мести, страница 20 – Елена Валерьева

Я терпеть не могу проигрывать. Но ещё больше ненавижу, когда меня загоняют в угол и ждут, что я «пойму, осознаю, исправлюсь». Все эти месяцы я наблюдал, как Крылов, как чертов паук, плетет вокруг меня сеть. Инвесторы уходят, счета проверяют, налоги интересуются. В ресторанах шепчутся: «У Гордеева проблемы». Девки, которые раньше сами вешались на шею, теперь смотрят настороженно: «Он токсичный, с ним лучше не связываться». Марина выиграла суд по детям. Временное место жительства утвердили за ней. Алиса исчезла, даже не попрощавшись — как крыса с тонущего корабля. Я остался с половиной ресторанов под арестом, с кучей недовольных партнеров и с разорванной в клочья гордостью. Нормальный человек, возможно, в этот момент задумался бы о своих ошибках. Я — нет. Я думал только об одном: как добить Марину так, чтобы она запомнила это навсегда. Чтобы каждый раз, глядя на своих любимых девочек, знала: могла быть рядом с ними, но сама всё уничтожила. Юристы наскребли еще кое-что. Отчеты органов опеки за те недели, когда она жила в съемных комнатах без регистрации. Справки о моей благотворительности: пожертвования в детские дома, спонсирование школьных праздников. Пару поддельных «обращений соседей» о шуме по ночам. — Этого мало, — сказал я, когда они вывалили все на стол. — Мне нужно что-то, что её сломает. И тут я вспомнил. Старая переписка в моей почте. Письмо от врача из той самой клиники пять лет назад. «Ваша супруга обратилась к нам…». Тогда я сохранил всё — из злости, из чувства предательства, не знаю. Теперь это стало оружием. Я распечатал эти бумаги. Сложил аккуратно в папку. И поехал к Марине. Встретиться с ней решил не в суде и не дома. Слишком много лишних глаз и ушей. Идеальным местом показалось маленькое кафе около парка, куда мы когда-то ходили с девочками кататься на каруселях. Я позвонил ей сам. Спокойным голосом, почти будничным. — Марина, нам нужно поговорить, — сказал. — О детях. Не о суде, не о деньгах. Просто… приди, пожалуйста. Она долго молчала, потом согласилась. Видимо, решила, что «разговор о детях» — это святое. Я пришел раньше, заказал кофе. Папка лежала рядом, как невинный аксессуар. Внутри звенело приятное предвкушение: вот сейчас она увидит, что значит «идти против меня». Когда она вошла, у меня на секунду перехватило дыхание. Не знаю, почему. Не потому, что она была особенно нарядной — обычные джинсы, свитер, волосы собраны. Но была в ней какая-то новая твёрдость, что ли. И что-то еще: усталость, застывшая в глазах. — Привет, — сказала она, садясь напротив. — Привет, — ответил я. — Спасибо, что пришла. Мы молчали пару секунд, разглядывая друг друга, как чужие. — Говори, — первой нарушила она паузу. — У меня мало времени. Девочек надо из школы забирать. Я подтолкнул к ней папку. — Здесь документы, — сказал. — От опеки, от моих юристов, из клиники. Всё, что тебе нужно знать о себе. Она не тронула. — Руслан, — тихо сказала. — Если ты опять решил играть в «плохую мать» — даже не начинай. Суд уже высказался. — Суд — это одно, — парировал я. — А правда — другое. Я открыл папку сам.

Разложил листы на столе, будто карты. — Вот здесь, — постучал по копии её старого заявления в клинику, — ты сознательно приняла решение прервать беременность. Мой ребенок. Наш. Помнишь? Она побледнела, но не отвела взгляда. — Это было пять лет назад, — спокойно ответила. — Ты уже использовал это в суде. Суд счел, что это не имеет отношения к делу. — Суд, да, — отмахнулся я. — Но я нет. Для меня это имеет отношение ко всему. Ты тогда убила моего сына, Марина. — Прекрати, — резко сказала она. — Это не было убийством. Это было мое тело и мое решение. И ты прекрасно знаешь, в каком состоянии я была. Две девочки, твои рестораны, твои вечные исчезновения… Я просто не тянула. И да, я жалею. Каждый день. Но я не позволю тебе снова тыкать мне этим в лицо. Меня передернуло. — Ты пожалеешь, — сказал я тихо. — Сейчас ты сидишь здесь и строишь из себя сильную женщину. А завтра получишь повестку. Я подам новый иск. На этот раз — об ограничении твоих прав всерьез. У меня есть связи, есть деньги, есть люди, готовые сказать, что ты психически неустойчива. Что у тебя были попытки самоубийства после этого аборта. Что ты истерила, кричала на детей, била посуду. — Врёшь, — прошептала она. — Никогда… — Кто тебе поверит? — усмехнулся я. — Один мой адвокат стоит больше, чем все твои подружки вместе. Ты думаешь, твой герой Крылов тебя спасет? — скривился. — Ты видела, как он сбежал? Одним признанием всё перечеркнул. Он и есть настоящий трус, Марина. Бросил тебя, когда понял, что не сможет прикончить меня твоими руками. Я видел, как дрогнули её губы, как в глазах мелькнула боль, о которой я, честно говоря, не знал. Значит, между ними действительно что-то было… Прекрасно. — Ты не понимаешь, — продолжал давить. — У меня тоже есть дети. И я не позволю, чтобы они росли с женщиной, которая тайком делает аборты, встречается ночью с мужиками и истерит, как сумасшедшая. Я заберу их. И ты будешь видеть их только по праздникам, под присмотром психолога. Ты будешь платить мне алименты. Ты будешь… Я вдруг осёкся. Потому что в какой-то момент заметил: она перестала слушать. Сидела, глядя куда-то сквозь меня. Плечи ссутулились, руки сжались в кулаки на коленях. Я понял: попал. Совсем. Туда, где внутри было самое мягкое, самое болючее. И почему-то вместо ожидаемого торжества почувствовал… пустоту. Как будто ударил по уже сломанной вещи."Поздно жалеть", — сказал я себе. — "Ты сам выбрал эту тактику. Идёшь до конца". — Подпишешь мировое сейчас — я буду милостив, — добавил. — Оставлю тебе квартиру, пару копеек алиментов. Дети будут жить со мной, но ты сможешь их навещать. Если будешь «хорошей девочкой». Она медленно подняла на меня глаза. Если честно, я ожидал слёз. Крика. Истерики. Но увидел… пустоту. И что-то ещё — как будто дверь захлопнулась. — Ты уже всё сказал? — спокойно спросила она. Я кивнул. — Тогда мы закончили. Она встала. Собрала свои вещи. Папку с документами оставила на столе. — Я не подпишу ничего, — сказала. — Ни сейчас, ни потом. Если ты хочешь войны — будет война. Но помни, Руслан: всё, что ты делаешь сейчас со мной, — девочки запомнят. Однажды они вырастут. И тогда ты останешься один.