Книга Правило 24 секунд, страница 119 – Юля Артеева

— Расскажешь, что случилось?

— Меня рубит, Лисий хвост. Давай завтра?

Гордеева целует меня в плечо, а потом еще несколько раз касается губами моей груди. Улыбаюсь, хочу сказать что-то, но вдруг выключаюсь. И это самый прекрасный блэкаут, который только со мной случался.

Гордей

Утром просыпаюсь от будильника. Открываю глаза и вижу картинку, которую так ясно представлял себе вчера. Рыжие волосы на подушке, веснушки на плечах. Кажется, ночью я Машу придавил – обнимаю рукой и ногу закинул на ее гладкое бедро. Маша все еще в моей майке. Сощурившись, изучаю ее лопатку, которую больше не пересекают лямки бюстгальтера. Сняла? Черт, самое резкое пробуждение в моей жизни.

Подгребаю ее еще ближе к себе, и Гордеева смеется. Говорит чуть охрипшим ото сна голосом:

— Пусти, дикарь. Мне пора детей собирать.

— Я помогу.

— Лежи пока. Ты в школу пойдешь?

— Не. Дед вчера сказал к нашим врачам съездить, лучше этим займусь.

— Боже, о чем я спрашиваю? Ты же избитый весь…Конечно, никуда не нужно идти.

Прижимаю Машу к груди и глубоко дышу, уткнувшись носом ей в волосы. Идеально. Я вот так жить хочу. Чтобы каждое утро видеть ее в своей постели. В нашей.

— Я люблю тебя, – говорит Гордеева и кончиками пальцев ведет по моей руке.

— Сейчас увидишь меня при свете дня и заберешь слова обратно.

— Ну что ты за дурак!

Она возится в постели и наконец оборачивается. Внимательно оглядывает мое лицо, затем, видимо, гематомы на теле. Сжимает зубы. А потом вздергивает подбородок и сообщает:

— Ты идиот, Наумов, если считаешь, что синяки делают тебя хуже. Честно говоря, выглядишь еще привлекательнее, чем обычно.

Хмыкаю:

— Завелась?

— Конченый, – резюмирует Маша и пытается выбраться из моих объятий, но я не позволяю.

Смеюсь, и она мне вторит. Роняет голову на подушку и бормочет:

— Угораздило же влюбиться в хулигана.

— Хулиганы любят сильнее остальных, Маш. Им терять нечего.

— Тебе тоже?

— Мне теперь есть. Только об этом и думал, пока меня били.

Гордеева прерывисто вдыхает и вцепляется в мою руку. Говорит тихо:

— Каждый раз умираю, когда об этом думаю.

— Воскресить?

— Вчера ты таким смешным не был.

— Очухался, – пожимаю плечами, завороженно разглядывая ее спину.

— Расскажи, что случилось.

Тяжело вздыхаю. Не очень хочется, но я начинаю:

— Шел вчера на тренировку, а там есть такое место, переулок безлюдный…

Коротко пересказываю события вечера, но опускаю самое важное – звонок Аверина и то, чьи лица были под балаклавами. Конечно, я ей расскажу. Наверное. Почти в этом уверен. Но не сейчас. Не хочу, чтобы винила себя в произошедшем.

Маша совсем затихает. Только крепко сжимает мою ладонь. А потом перекручивается в кровати и обнимает меня так крепко, что ребра тут же отзываются острой болью. Я шиплю, и она испуганно бормочет:

— Прости! Прости, я забываю. Ты лежи пока, ладно? Я своих соберу. Позавтракаем вместе и отведем их.

Вздыхаю и откидываюсь на спину:

— Предложение слишком заманчивое. Ненавижу рано подниматься.

Маша встает и смеется:

— Я тоже. Когда будем жить вместе, – шумно вдохнув, она замолкает, а потом выпаливает, – ой! То есть… эм-м-м… если бы мы жили вместе, это было бы только плюсом.

Она продолжает что-то бормотать, пока одевается, а я смеюсь. Мне больно, но на это плевать. Гордеева тоже думает о том, что мы будем жить вместе. Разве не счастье?