Книга Я преподам вам урок!, страница 77 – Tommy Glub

Ян переглядывается с Даром — коротко, почти незаметно. Между ними проскакивает что-то невысказанное, какой-то молчаливый договор, и Дар едва заметно кивает.

— Мы долго думали, как тебе это сказать, — Ян наклоняется ближе, голос становится тише, интимнее. — Собирали информацию. Проверяли. Перепроверяли.

Его рука находит мою под столом — теплые пальцы сплетаются с моими, и я чувствую, как напряжены его мышцы, как подрагивает большой палец, поглаживающий мою ладонь.

— О чем вы?

Дар снимает очки, трет переносицу — жест, который я уже выучила. Так он делает, когда собирается сказать что-то важное. Что-то, что изменит все.

— О твоем отце, Маша.

Замираю. Обычно я не говорю о нем. Почти никогда. Это слишком больно — прикасаться к этой ране, ковырять ее, не давать зажить. Проще притвориться, что ее нет. Проще жить так, будто я всегда была Синицыной, дочерью медсестры из областной больницы, а не Разумовской — наследницей человека, который когда-то владел миллионами.

— Что… — горло сжимается, — что вы нашли?

Ян достает телефон, открывает какую-то папку. На экране мелькают документы, фотографии, скриншоты переписок. Он кладет телефон на стол передо мной.

— Все, — говорит он. — Мы нашли все.

Смотрю на экран — буквы расплываются, я не могу сфокусироваться. Вижу фамилию отца — Разумовский — и сердце сжимается так больно, что перехватывает дыхание.

— Наши отцы, — Дар произносит это ровно, почти бесстрастно, но я вижу, как белеют его костяшки на ножке бокала. — Мой и Яна. Они причастны к тому, что случилось с твоим отцом, теперь у нас есть железные доказательства.

Мир останавливается.

Нет — он не останавливается. Он рушится. Разлетается на куски, как витражное стекло, и каждый осколок впивается в меня, режет изнутри.

— Да… И…

Голос чужой, хриплый, будто не мой.

— У нас есть доказательства, — Ян листает файлы. — Документы о переводах денег. Записи разговоров. Показания людей, которые участвовали. Все сходится, крошка. Все указывает на них.

Я смотрю на экран — теперь буквы обретают резкость, складываются в слова, в предложения, в приговор. Вижу суммы — огромные, с шестью нулями. Вижу даты — за неделю до того дня, за три дня, за сутки. Вижу имена: Королев Валерий. Игнатьев Роман.

Отец Дара. Отец Яна.

— Они уничтожили его бизнес, — продолжает Ян, и его голос звучит глухо, будто издалека. — Перекупили партнеров, обвалили акции, заблокировали счета. А когда твой отец попытался сопротивляться…

Он замолкает.

Дар договаривает:

— Авария не была случайностью.

Авария.

Папина машина, смятая в гармошку. Фотография в газете — я видела ее случайно, мама не успела спрятать. Закрытый гроб на похоронах, потому что… потому что…

Желудок скручивает, к горлу подкатывает тошнота. Хватаюсь за край стола, костяшки белеют.

— Я знала… Я надеялась, что ошибаюсь, но… знала… но… Почему? — шепчу. — За что?

Ян и Дар снова переглядываются. В этот раз молчание длится дольше, тяжелее.

— Мы нашли еще кое-что, — Ян говорит медленно, осторожно, будто подбирается к раненому зверю. — Это касается твоей мамы.

Мамы?

— Давно, еще до твоего рождения… Наши отцы и твой — они знали друг друга. Были в одном кругу. И все трое…

Он осекается, трет лицо ладонью.

Дар заканчивает за него:

— Все трое были влюблены в твою маму.