Книга Я преподам вам урок!, страница 76 – Tommy Glub

Мне их правда жаль. Но, в основном, я думаю: «Слава богу, не мы».

Слава богу, сегодня это чья-то чужая катастрофа…

* * *

Ресторан прячется в центре, в переулке, который я никогда бы не нашла сама.

Тяжелая дверь с бронзовой ручкой. Швейцар в ливрее — настоящий, как в кино. Мягкий ковер под ногами, заглушающий шаги.

Внутри царит уютный полумрак: приглушенный свет, тихая джазовая музыка без слов. Столы расставлены далеко друг от друга — для приватности. Официанты в белых рубашках скользят между ними беззвучно, словно призраки.

Из тех мест, куда я никогда бы не зашла сама — слишком дорого. Сейчас мне это не по карману. Но они здесь, и я иду к ним.

Дар и Ян ждут в отдельной кабинке в глубине зала. Бархатные диваны цвета запекшейся крови, живые свечи пляшут на столе, бутылка вина уже открыта, два бокала наполнены.

Третий ждет меня.

Ян замечает первым — поднимает голову, и его лицо меняется. Он встает, идет навстречу, целует в щеку — быстро, почти целомудренно, мы же на людях, мы всегда осторожничаем. Но его большая теплая рука ложится на мою талию и задерживается чуть дольше, чем нужно, пальцы едва заметно сжимаются.

— Малышка, — его голос низкий, обволакивающий, как темный шоколад. — Ты бледная.

— День был… — начинаю и осекаюсь.

Как объяснить? Как вместить восемь часов чистого ужаса в одно предложение?

Сажусь на диван, мягкий теплый бархат приятно принимает меня. Ноги гудят, все тело гудит от усталости и отпустившего напряжения.

Дар сидит напротив и смотрит внимательно, изучающе. Его темные непроницаемые глаза сверлят меня, ища ответы. Очки поблескивают в свете свечей. Лицо спокойно, но я замечаю: складка между бровей глубже обычного, пальцы на ножке бокала напряжены.

— Что случилось?

Два простых, прямых слова — и меня прорывает.

— В универе весь день говорили про роман препода и студентки, — голос звенит, срывается, слова льются торопливо и сбивчиво. — Весь день! Все только об этом и говорили — в коридорах, в столовой, на парах, везде! Я думала, это про нас. Думала, кто-то видел, кто-то узнал, что…

Сбиваюсь, хватаю бокал с водой, руки дрожат, но я удерживаю стекло, делаю большой глоток, еще один.

— Я чуть с ума не сошла, — продолжаю тише. — Два часа тряслась как идиотка. На паре по праву спросили про статью — я забыла, как меня зовут. Забыла все. Сидела и думала: это конец, вас уволят, меня отчислят, мама узнает от чужих людей, все…

Замолкаю, горло перехватывает.

— А потом оказалось, что это Михайлова с экономики. И Семенов. Не мы. И я…

Голос окончательно ломается.

Они смотрят на меня. Ян — с выражением, которое я не могу до конца прочитать, в нем что-то мягкое и одновременно острое, боль и нежность сразу. Дар — все так же внимательно, глаза чуть сужены, челюсть напряжена.

Тишина повисает между нами.

А потом оба начинают смеяться.

Я дую губы и почти обиженно пью воду дальше, а когда уже не хватает сил терпеть их смешки, спрашиваю:

— Что смешного?

Ян успокаивается первым, не в силах сдерживать улыбку. Дар пьет вина.

— Даже если нас уволят… Тебя не отчислят ни при каком раскладе, крошка. Если ты сейчас согласишься на мое предложение, уверен, твоя жизнь круто изменится…

Бокал замирает у моих губ.

— Предложение?

Слово повисает в воздухе между нами — тяжелое, многозначное. Свечи продолжают танцевать, джаз мурлычет что-то томное, но мир вокруг будто подергивается рябью.