Книга Пышка для спасателя, страница 9 – Юлия Обручева

Егора ввозят на каталке четверо спасателей.

Когда я вижу его, из груди вырывается сдавленный всхлип.

Теперь это не тот вальяжный античный бог, который насмехался надо мной несколько часов назад.

На каталке лежит сломанный человек. Лицо серо-синее, как у мертвеца, губы почти черные. На виске запеклась глубокая ссадина, волосы слиплись от крови и снега. Левая рука неестественно вывернута. Он без сознания.

— На счет три перекладываем! Раз, два, три! — командует хирург-травматолог.

Мы переваливаем его тяжелое, неподатливое тело на реанимационный стол.

— Букачева, режь одежду! — кричит врач, хватаясь за стетоскоп. — Температура тела 32 градуса! У нас тяжелая гипотермия!

Я хватаю тупоконечные медицинские ножницы.

— Прости, Егорушка, твоей модной куртке конец, — бормочу я пересохшими губами, вспарывая плотную красную ткань от манжеты до самого воротника. Ткань хрустит, промерзшая насквозь.

Я откидываю куртку, затем разрезаю толстый флисовый свитер и термобелье. Мои руки скользят по его коже, и меня бросает в дрожь — он холодный. Слишком холодный.

— Господи, какой же ты огромный, — нервно шепчу я, пытаясь стянуть с него тяжеленные горные ботинки. — Пашка был прав, тут нужен башенный кран.

Сквозь слезы пробивается истерический смешок. Я режу штаны, обнажая длинные мускулистые ноги в синяках и ссадинах.

Даже сейчас, разбитый и замороженный, он словно высечен из камня.

Идеальный рельеф мышц, широкая грудная клетка, на которой сейчас отчетливо проступает огромная, багрово-синяя гематома, свидетельствующая о том, что сломаны ребра.

Я работаю как машина. Оголив его полностью, мы немедленно накрываем его специальным термоодеялом, которое начинает нагнетать теплый воздух.

— Пульс нитевидный! Давление 80 на 50! — диктует анестезиолог.

— Букачева, вену! Теплый физраствор, быстро!

Я хватаю жгут и шприц с катетером. Найти вену на обмороженном теле — задача со звездочкой.

Ударяю по ледяному сгибу локтя, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию.

— Давай же, давай, высокомерная ты скотина, — шепчу я, склоняясь над ним так низко, что мои слезы падают прямо ему на грудь. — Не вздумай здесь сдохнуть, слышишь? Кто мне будет рассказывать про мой 54-й размер?

Продолжаю щупать сгиб руки, и, кажется, улавливаю пульс.

— Ты же лопнешь от злости, если узнаешь, что твою безупречную, голубую кровь спасала неуклюжая пышка! — фыркаю я протирая кожу антисептиком.

Игла входит под кожу. Есть! Темная, густая кровь медленно показывается в канюле. Я мгновенно подключаю систему. Теплая жидкость побежала по его венам.

— Молодец, Букачева, — бросает врач, вправляя Егору вывихнутое плечо, пока тот в глубокой отключке. Егор только глухо, сквозь зубы стонет, не приходя в сознание, и его лицо искажается от боли.

Мы обкладываем его химическими грелками (в паху, подмышками, на шее). Я надеваю на него кислородную маску.

Его дыхание — хриплое, прерывистое — заставляет прозрачный пластик запотевать, и для меня сейчас нет зрелища прекраснее этого слабого облачка пара.

Аппараты вокруг пищат, рисуя кривые линии на мониторах. В палате пахнет озоном, медикаментами и по́том.

Спустя сорок минут бешеной суеты показатели начинают ползти вверх. Температура медленно, по десятым долям градуса, поднимается. Сердечный ритм выравнивается.