Книга Пышка для спасателя, страница 18 – Юлия Обручева

Но Егор смотрит на меня иначе.

Я недоверчиво, исподлобья вглядываюсь в его разбитое, желто-багровое от гематом лицо.

В его глазах, лишенных привычной бравады и высокомерия, плещется такая открытая, беззащитная мука, что у меня перехватывает горло.

Он не пытается казаться сильным. Он просто смотрит на меня, неотрывно и жадно, словно я — единственный источник света в этой полутемной комнате.

Его пальцы на простыне слабо скребутся, пытаясь нащупать мою исчезнувшую руку.

— Спасибо… — выдыхает он.

Одно короткое слово дается ему с колоссальным трудом. Монитор над его головой учащает писк, фиксируя скачок пульса от напряжения.

— За то… что не бросила. Прости.

Я замираю. В комнате становится так тихо, что я слышу, как стучит кровь в моих собственных висках.

Он извиняется? Егор, человек, чье эго размером с Эльбрус, просит прощения у неуклюжей толстушки?

— Вам… вам нельзя разговаривать, — бормочу я, прячась за сухой профессиональный тон, потому что мой внутренний мир прямо сейчас переворачивается с ног на голову.

Я судорожно поправляю катетер на его запястье, стараясь не смотреть ему в глаза.

— У вас тяжелейшие травмы. Это всё обезболивание и гипоксия. Вы сейчас не в себе, Егор. Вы бредите. Завтра вы даже не вспомните…

— Я все помню, — перебивает он меня. Его голос звучит слабо, но в нем прорезается та самая упрямая, стальная нотка, от которой у меня по спине бегут мурашки. — И я… в своем уме. Ты…

Он хочет сказать что-то еще. Что-то важное, от чего его взгляд становится невыносимо пронзительным, обжигающим. Мое сердце замирает на краю пропасти, готовое сорваться вниз.

Но в этот самый момент двери реанимации с громким стуком распахиваются.

— Опа-на! Какие люди в Голливуде! — громовой, жизнерадостный голос Пашки разрывает хрупкую тишину.

Паша вваливается внутрь, на ходу натягивая одноразовый халат, который трещит на его широких плечах. Он выглядит уставшим, под глазом наливается синяк после спасательной операции, но он скалит зубы в широкой улыбке.

— Очнулся, терминатор хренов! — Паша широким шагом направляется к кровати. — А я смотрю в окно, дежурная бежит, думаю, дай загляну.

Он бесцеремонно вклинивается между мной и кроватью.

— Букачева, ну-ка подвинься, дай пройти, — бросает он мне через плечо с той снисходительной небрежностью, с которой обычно отгоняют приблудную собаку. — Не загораживай свет своими формами, ему и так дышать тяжело. Чего ты тут над ним нависла, как коршун?

Эти унизительные слова бьют точно в цель. Вся магия момента рассыпается в пыль.

Я мгновенно съеживаюсь, чувствуя, как лицо заливает краска стыда.

Ну конечно. Я просто обслуживающий персонал. Декорация. Толстая медсестра, путающаяся под ногами у настоящих героев.

— Сейчас Кристинке наберу, — продолжает тарахтеть Паша, доставая мобильный телефон и даже не глядя на меня. — Она там вся извелась, бедная. Плакала так, что смотреть страшно. Иди, Букачева, принеси ему попить что ли. А мы пока с любимой свяжемся.

Я опускаю голову, пряча подступающие злые слезы. Мои плечи поникают.

Я делаю шаг назад, собираясь молча развернуться и выйти. Выбежать отсюда и никогда больше не возвращаться в эту реанимацию. Пусть сами справляются. Пусть его спасает Кристина по телефону.

Я уже берусь за холодную ручку двери, когда за спиной раздается голос.