Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 85 – Виктор Алеветдинов

— Она была первой? — спросил Вэй.

— Нет. Первой, которую я услышал слишком поздно. После этого она бросилась в реку.

Тишина легла так плотно, что даже Цикада замолчал. Видение стало тёмной водой: молодой Су стоял на берегу, мокрый до пояса и с пустыми руками, а люди вокруг объясняли смерть девушки её чувствительностью, семейным стыдом и тем, что ей следовало согласиться.

— Я понял: её убила боль выбирать между собой и миром, который требовал от неё быть хорошей дочерью. Я захотел создать место, где людям не придётся разрываться.

Вэй почувствовал опасность не в жестокости, а в логике.

— Вы захотели убрать не принуждение, а сам выбор.

— Да.

— Это не милосердие.

— А что? Ваш закон даёт человеку право сказать «нет», а потом оставляет его среди долгов, позора, одиночества и сожаления. Вы называете это свободой. Я называю это слишком дорогой монетой.

— Свобода не обязана быть дешёвой.

— Так говорят те, кому хватает сил платить.

Стены показали новые лица: женщин, мужчин, вдовцов, купцов, чиновников. Каждый держал что-то красное — договор, нить, письмо, венок.

— Я не родился демоном. Безымянный Сват — должность, древняя, как первый семейный совет, где кто-то сказал: «Так будет лучше», не спросив того, кому жить. Она передаётся через отказ от собственного сердца.

— Сердце как цена полномочий, — сказала Сяо-Лань.

— Как гарантия беспристрастности.

Печать на груди Вэя отозвалась теплом. Опасная фраза была слишком близка к тому, чему его учили.

— Кто передал её вам?

— Старая сваха без имени, семьи и сожалений. Она велела отдать то, что заставляет считать боль личной. Я согласился.

— Добровольно?

Су улыбнулся.

— Самый страшный вид договора, не правда ли?

Вэй не ответил. Добровольное согласие могло быть страшнее принуждения, если человек давал его в минуту, когда боль уже сожгла все другие двери.

— С каждым делом становилось тише, — продолжил Су. — Я стал полезен, спокоен, непредвзят. Люди приходили с криком, а уходили с решением. Семьи благодарили. Город стал устойчивее.

— Мёртвее, — сказала Сяо-Лань.

— Безопаснее.

— Без свободы.

— Свобода без безопасности — роскошь для тех, кто не видел, как человек ломается от собственного «нет».

Вэй сжал пальцы.

— Вы сделали безопасность клеткой.

— Клетка — грубое слово. Я предпочитаю форму.

Печать на груди Вэя вспыхнула. Мысль пришла гладкой и разумной: Су говорит не без основания; слишком много боли можно предотвратить, если вовремя убрать острый край.

— Нет, — сказал Вэй вслух.

Сяо-Лань повернулась к нему.

— Вэй?

— Это печать.

Су посмотрел внимательно.

— Уже спорите с собственным разумом?

— С вашим. Пока разница не стёрлась, я фиксирую: безопасность, построенная на изъятии выбора, является преступлением, даже если уменьшает страдание.

Су вздохнул.

— Вот поэтому вы были хорошим инспектором. Вы умеете говорить красиво против очевидной человеческой усталости.

— А вы умеете оформлять трусость как милосердие.

Пустое лицо на ладони Су потемнело. На миг Вэй увидел огромную пустую должность, которая носила человека как старый халат.

Сяо-Лань сделала шаг вперёд.

— Хватит. Я хочу услышать, где вы врёте.

Она сняла маску. Золотая половина лица упала на стол с резким звоном, и без неё Сяо-Лань выглядела бледной, злой, усталой — слишком живой для нижнеархивной тишины.