Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 121 – Виктор Алеветдинов

— Документы Нижнего архива показывают: изъятые чувства не исчезают. Они используются для брачных торгов, корректировки союзов и укрепления должности Свата.

— Только опасные чувства. Только те, которые владельцы сами сочли непосильными.

— Согласие можно отозвать?

Су молчал долю секунды. Этого хватило.

— У процедуры нет действующего механизма отзыва, — сказал Вэй. — Добровольность прекращается после первого касания. Человек может отдать боль в минуту слабости, а потом всю жизнь не иметь права вернуть себя.

— Вы говорите так, будто люди часто хотят вернуть боль.

— Да. Потому что иногда вместе с болью вы забираете правду.

Площадь замерла, но Су был готов.

— А если они не хотят? Если женщина, уставшая от измен мужа, хочет забыть унижение? Если юноша, любящий неподходящую девушку, хочет перестать разрушать себя? Если отец хочет избавить дочь от выбора, который сломает семью? Вы, Вэй Жэнь, хотите заставить всех страдать ради вашей новой веры в беспорядок?

Вэй не ответил сразу. Юридически Су бил в самое опасное место: люди действительно могли хотеть облегчения — испуганно, неполно, но добровольно. Закон не запрещал человеку отдать страдание на хранение, если он сам делает шаг.

Су повернулся к толпе.

— Видите? Даже обвинитель не может запретить вам облегчение. Он может лишь сказать, что ваша усталость недостаточно благородна для его принципов.

Толпа качнулась. Кто-то сделал шаг к помосту, потом ещё один. Вэй сжал папку матери, и Сяо-Лань увидела: он сделал всё, что мог закон. Теперь нужны были люди.

Она спустилась на помост.

— Тогда пусть они говорят сами.

— Госпожа Ли, ваши выступления обычно нарушают порядок.

— Вот и хорошо. Этот порядок давно протух.

Бронзовый журавль рядом щёлкнул клювом. Цикада вылетела из шпильки и вцепилась в механизм.

— Усиление захвачено! Руководитель, говорите громко, красиво и с ущербом для врага!

Сяо-Лань подняла голову.

— Я не буду звать идеальных жертв. Палата любит тех, кто красиво страдает и простит всех перед закатом. Я позову обычных людей: тех, кто ошибался, боялся, хотел облегчения, говорил не то и молчал слишком долго. Хань Юй!

Поэт вздрогнул. Люди расступились, и он вышел, прижимая к груди пустой свиток.

— Я не помню, кого любил. Моё признание украли. Может быть, я сам отдал его. Мне сказали, что так будет легче. И стало: я перестал писать плохие стихи о боли, зато начал сочинять хорошие свадебные тосты.

Он попытался улыбнуться, но не смог.

— Потом я понял, что больше не могу написать ни одной строки, которую стыдно показать. А без стыда поэзия — просто красиво расставленная мебель.

— Хотите вернуть? — спросила Сяо-Лань.

— Боюсь. Вдруг она умерла? Вдруг счастлива? Вдруг я вспомню и снова стану смешным? Но пусть смешным. Это хотя бы я.

Цикада объявила через журавля:

— Свидетель выбирает поэтическую катастрофу вместо мебельной стабильности!

Толпа зашевелилась. Сяо-Лань указала дальше.

— Фу Мэйлин.

Дочь министра вышла не сразу. Министр Фу попытался удержать её за рукав, но она высвободилась и поднялась на помост — бледная, прямая.

— Мне предлагали трёх идеальных женихов: поэта без прошлого, воина без страхов, купца без долгов. Я почти согласилась, потому что отец хотел гордиться мной. Когда сказала, что не люблю ни одного, стало страшно, потом больно, потом свободно. Не счастливо. Отец неделю молчал, потом плакал в суп и делал вид, что это пар.