Книга Нефритовое бюро непризнанных чувств, страница 110 – Виктор Алеветдинов

— Вы вернулись.

— Частично. Печать не снята.

— Но вы злитесь.

— Очень.

— На меня?

Он посмотрел на её руку, всё ещё сжимающую его пальцы.

— В том числе.

— Прекрасно.

— Вы вмешались в мой внутренний процесс без запроса.

— Конечно.

— И, вероятно, спасли его.

— Не смягчайте обвинение.

— Не буду.

Они смотрели друг на друга слишком долго. Цикады внутри Сяо-Лань молчали не пустотой, а ожиданием. Вэй медленно выпрямился, всё ещё не отпуская её руку.

— Нам нужно идти к ядру, вернуть Цикаду и остановить церемонию.

— Да.

— И после этого, — сказал Вэй, — нам следует обсудить ряд эмоциональных высказываний, сделанных в условиях смертельной опасности, магического давления и недостаточной приватности.

Сяо-Лань улыбнулась сквозь слёзы.

— Вы хотите обсудить почти-признания протоколом?

— Нет.

Она удивилась. Он тоже.

— Но я могу начать с черновика.

Она рассмеялась уже по-настоящему. В Нижнем архиве ударил тревожный колокол: служители Су приближались, до церемонии оставалось всё меньше времени, а печать Вэя была треснута, но не уничтожена. И всё же Сяо-Лань впервые за долгое время не держалась за край обрыва одна.

Вэй поднялся, помог ей встать и возмутился так, будто это было самым естественным делом в мире:

— У вас кровь на рукаве.

— Это не моя.

— Это не улучшает ситуацию.

— Вот теперь вы точно вернулись.

Он поправил сбившийся манжет.

— Формулировка приемлемая.

Они пошли дальше — к ядру печати, к Су, к Цикаде, к Небесному суду и ко всему беспорядку, который выбрали сохранить.

Вэй Жэнь понял, что Нижний архив опаснее всего не там, где на них нападали невыполненные обещания, не в папке матери, спрятавшей её бунт под грифом без допуска, и даже не в коридоре, где печать удобного союза предложила ему избавиться от чувств к Ли Сяо-Лань. Самым опасным оказалось место, где архив почти умел быть красивым.

Они вышли из коридора добровольных служителей в круглый зал с низким потолком и тысячами красных фонариков. Фонарики висели на разной высоте, и в каждом теплилось одно слово, которое кто-то когда-то не решился сказать: «Останься», «Прости», «Нет», «Боюсь», «Вернись», «Выбираю». Слово «люблю» попалось Вэю сразу. Разумеется.

В центре зала стоял каменный стол, похожий одновременно на алтарь и регистрационную стойку. Над ним висела табличка: «Отдел предварительной фиксации сердечных высказываний. Внимание: произнесённые признания автоматически приобретают договорную силу до выяснения добровольности».

Сяо-Лань прочитала и тихо сказала:

— Отвратительное место.

— Да.

Вэй хотел добавить что-нибудь сухое про недопустимость автоматической договорной силы без повторного подтверждения, но слова не вышли. Красный фонарик с «люблю» висел слишком близко. Сяо-Лань стояла рядом со свитком признания отца за пазухой. После Зала добровольных служителей она не стала мягче; скорее в ней что-то обожглось и затвердело, оставив внутри живое место, которое больше не пряталось так глубоко. Она увидела отца живым, добрым и пустым, не смогла спасти его силой и не стала решать за него. От этого Сяо-Лань выглядела взрослее на несколько болезненных лет.

Вэй хотел сказать ей многое: что она поступила смелее, чем он смог бы месяц назад; что её отец, даже пустой, дрогнул, когда она назвала себя его дочерью через выбор, а не через обиду; что он сам, сын женщины, которую закон спас как исключение и похоронил как прецедент, наконец понял: любить человека — не значит удержать его рядом правильным договором. Иногда это значит не произнести слово, если слово станет цепью.