Книга Обещана мертвому царю, страница 23 – Вера Ширай

— Какая же ты дурёха у меня… Отец на тебя так зол. Говорит, выставила дураком самого князя.

Радан поднял ведра, словно он как мужчина просто обязан был всё сделать сам, и уверенно зашагал к колодцу.

Я догнала его уже у колодца, когда он уже почти вытащил одно ведро.

— Ты только сейчас узнал, что случилось? — осторожно спросила.

— Да, — коротко бросил он.

Но, увидев недоверие в моих глазах, нехотя добавил:

— Я… знал, что тебя не будет на празднике. И… ушёл спать. Проспал всё. А узнал за завтраком, когда уже весь двор обсуждал, какое ужасное недоразумение вышло.

«Недоразумение», — эхом отозвалось во мне, выбранное им слово. Как будто я специально полезла под стрелу.

Я опустила взгляд вниз, чтобы он не увидел, как мне горько от его слов. Я боялась, что князь откажет деревне в защите, а жители будут винить в этом меня.

— Я всё думаю, как нам лучше поступить, — продолжил Радан, заметив тень печали на моём лице. — Лиска, ну не грусти. Я всё придумал. Мы с отцом решили, что тебе не стоит перед князем извиняться. Лучше вообще не высовываться. Не напоминать о… проступке.

«Проступке».

Ещё одно острое слово.

Он наполнил ведра ловко и быстро, будто хотел скорее уйти от неприятного разговора.

Мы пошли по деревне к моему двору. Солнце уже поднималось, люди начинали выходить на улицу. А я шла рядом с Раданом, но перестала слушать его, полностью упуская смысл сказанных им слов.

Я резко остановилась посреди улицы, будто споткнулась обо что-то невидимое. Я не могла даже вздохнуть. Страх накрыл меня мгновенно, холодной волной.

— Мирдан, дружинник этот, до сих пор кричит, что раз ты не водяница, значит ведьма! Представляешь, Лиска, ведьма! — он хохотнул.

Я слушала.

Но голос Радана еле доносился. А вот другое… всё вокруг звучало слишком ясно.

Знакомые деревенские звуки: хлопок калитки, скрип телеги, шорох соломы на крышах, вдруг стали протяжными, тревожными, словно кто-то растягивал их, как старую пряжу.

Но главное любой шум деревни был перекрыт голосом леса. Природа шумела иначе, чем обычно. Словно живой, лес становился всё громче… всё ближе.

Я слышала, как ветер рвёт листья с веток. Как деревья стучат друг о друга, словно огромные барабаны. Как вырываясь из земли корни, упругие и шустрые… как змеи, ползут в сторону деревни.

Птицы взлетали из чащи, напуганные и изгнанные, перелетали через улицу, так низко, что почти задевали крыши. А над деревней уже кружили вороны, как чёрные точки на сером небе.

Ставня где-то в конце улицы ударила о ствол дерева, и этот звук, обычный, простой, прозвучал, как сигнал тревоги. Моё сердце сорвалось и побежало быстрее, чем смогли бы ноги.

Кожа стала чувствительной до боли: каждый порыв ветра ощущался чьей-то холодной рукой, скользящей по шее, по плечам, оставляя мурашки.

— … и до Купалы лучше в деревню не ходи… — продолжал говорить Радан где-то рядом.

Глава 8

Я остановилась посреди дороги, ноги не слушались, горло стянуло так сильно, что я не могла вымолвить ни слова. А Радан всё ещё что-то говорил, предлагал отдохнуть, посидеть дома, заняться травами и кореньями.

— День Купалы проведем вместе. — говорил он.

Голос его утопал в нарастающем гуле. Радан спокойно шёл к калитке моего дома, раскачивая ведра в своих руках, вода переодически проливалась, оставляя на земле витиеватые узоры.