Книга Измена. Жизнь заново, страница 10 – Елена Валерьева

Лифт бесшумно унес меня вниз, в шумный, суетливый город, а в голове крутилась одна навязчивая мысль: «Арина, ты влипла. По-крупному. И дело не только в бизнесе».

Но от этой мысли почему-то хотелось не плакать, а тихо, почти незаметно улыбаться.

Объект встретил меня запахом сырой, заскорузлой земли, прелых листьев, ржавого металла и застоявшейся воды. Семь гектаров пустыря за высоким, проржавевшим забором из профлиста — именно так выглядело будущее, которое предлагал мне Северов. Я стояла у разбитых, кое-как заваренных ворот и смотрела на торчащие из земли, поросшие мхом обломки бетонных плит, на мрачные остовы старых цехов с выбитыми окнами, на три высоченные кирпичные трубы, упершиеся в низкое, тяжелое, свинцовое небо. Где-то вдалеке шумел город, но здесь, за забором, царила звенящая, какая-то постапокалиптическая тишина.

— Нравится? — раздался знакомый низкий голос прямо за спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Северов подошел совершенно бесшумно, в черной куртке-косухе из мягкой кожи, потертых джинсах и высоких грубых ботинках на толстой подошве. Сегодня он ничем не напоминал владельца империи из стеклянного кабинета — скорее опытного прораба или даже археолога, который сам готов лезть в грязь и ржавчину, если это нужно для дела.

— Красота неописуемая, — хмыкнула я, пряча руки в карманы пальто от пронизывающего ветра. — Прям открыточный вид для журнала «Забытая индустриальная Россия».

— А ты представь, — он шагнул вперед, увлекая меня за собой по разбитой, усыпанной щебнем дороге, петляющей между руинами. — Здесь, вдоль реки, будет прогулочная набережная с гранитными спусками к воде. Здесь — три жилых дома класса «бизнес» с закрытыми дворами и подземными паркингами. Здесь — детский сад и школа, самые современные в городе. А здесь, — он указал на самую высокую, центральную трубу, — будет арт-пространство. Сохраним трубу как памятник индустриальной эпохе, внутри сделаем смотровую площадку, ресторан и выставочные залы. Представляешь вид на город с высоты птичьего полета?

Я смотрела на серые руины, на мусор, на лужи с радужными разводами, и… видела. Видела то, что рисовал его голос. У него был удивительный дар — превращать слова в картинку, оживлять мертвое. Наверное, именно поэтому он и добился всего, что имел.

— Местные жители не хотят это видеть, — напомнила я, отгоняя наваждение. — Они видят только свалку, которую привыкли считать своим парком.

— Местные хотят халявы и стабильности. Они привыкли, что здесь свалка, и их это устраивает. А как только мы начнем реальное строительство — сразу проснутся профессиональные борцы за экологию, которых кто-то финансирует. Конкуренты, скорее всего. — Он сплюнул под ноги. — Но мы справимся. У меня есть план Б.

Мы шли по пустырю, и я слушала его рассказы о проекте, о подводных камнях, о конкурентах, которые уже точат зубы, о чиновниках, которых надо аккуратно «убедить». Он говорил увлеченно, загораясь, жестикулируя, и я чувствовала, как внутри меня разгорается ответный азарт, тот самый, что всегда предшествовал большой победе. Давно я не бралась за что-то такое масштабное. Давно не чувствовала этот пьянящий драйв.

Вдруг он остановился как вкопанный.

— Смотри.

Я посмотрела туда, куда он указывал. Среди груды строительного мусора, ржавых бочек и битого кирпича росло дерево — старая, корявая, искривленная береза, чудом уцелевшая среди всего этого кошмара. Она тянула свои голые, узловатые ветки к низкому серому небу, и в этом жесте было что-то невероятно трогательное, упрямое, живое.