Книга Марго-королева любви, страница 71 – Алексей Фирсов

Я не моргнула и глазом. Ледяная маска, которую я ковала годами, сработала безупречно. Я мгновенно упала на колени прямо к его ногам, закрыла лицо руками и зарыдала — громко, надрывно, со слезами, которые я заставила себя выжать из самых глубин своего актерского мастерства.

— Сир! Что вы говорите?! — кричала я, хватая брата за подол камзола. — Он бросил меня?! Этот неблагодарный гасконский пес оставил меня сдесь на позор?! Я ничего не знала, клянусь вам всеми святыми! Он говорил, что едет на обычную охоту! Он предал мою верность!

Из тени коридора медленно вышла королева-мать. Екатерина Медичи пристально смотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, медленно перебирая костяные четки. В ее взгляде боролись подозрение и холодный политический расчет. Она видела мои слезы, видела мою разорванную на груди сорочку, которую я нарочно потянула в порыве «отчаяния».

— Оставь ее, Генрих, — тихо, но веско произнесла матушка, останавливая готового ударить меня короля. — Она Валуа. Наваррский не стал бы доверять женщине нашей крови свой самый главный секрет. Он просто использовал ее как ширму. Изгнанник ушел, но его заложница осталась у нас. Заприте ее. Отныне Маргарита Наваррская не покинет Лувр без моего личного дозволения.

Король брезгливо оттолкнул меня носком сапога и вышел, выкрикивая приказы о погоне. Гвардейцы выстроились у моих дверей, закрывая сундуки и отрезая меня от внешнего мира.

Я поднялась с колен, вытерла слезы краем простыни и подошла к зеркалу. Лицо мое было спокойным. Глаза горели сухим, торжествующим огнем. Генрих Наваррский был на свободе. Медведь сорвался с цепи и теперь собирал армию на юге. А я... я осталась заложницей в Лувре, запертой в золотой клетке, где каждый шорох за дверью мог принести смерть. Но я знала: игра только началась, и теперь у меня был свой собственный король на доске, готовый перевернуть всю Францию, чтобы вернуть свою королеву.

Глава 36. Заложница Лувра

Когда за моим мужем захлопнулись невидимые ворота Парижа, для меня захлопнулись двери самого Лувра. Дворец, который когда-то казался мне сценой для блестящих балов, окончательно превратился в каменную тюрьму, где надзирателями были мои собственные родственники, а судьями — жирные навозные мухи, всё так же лениво кружившие над бархатными портьерами.

Король Генрих III не простил мне побега Наваррского. Мои театральные слезы и разорванный в клочья воротник утренней сорочки дали Генриху Беарнцу драгоценные часы форы, но когда погоня вернулась ни с чем, матушка быстро сообразила, кто срежиссировал этот грандиозный фарс.

Меня заперли в моих покоях, располагавшихся в старом крыле дворца. У дверей круглосуточно дежурили четверо швейцарских гвардейцев из личного отряда короля. Их тяжелые алебарды с сухим стуком опускались на паркет всякий раз, когда Жилонна пыталась высунуть нос в коридор, чтобы выпросить у кухонных слуг хотя бы свежей воды или чистых свечей. Нам устроили настоящую осаду.

— Они уморят нас голодом, мадам! Или подсыплют яд в этот тухлый паштет, который нам приносят раз в сутки! — Жилонна рыдала, забившись в угол между сундуками, и мелко крестилась, глядя на закрытую дверь.

— Замолчи, — ледяным тоном обрывала я её, не отрывая взгляда от венецианского зеркала.