Книга Марго-королева любви, страница 47 – Алексей Фирсов

Матушка выдрессировала их безупречно. Она научила их использовать стоны и поцелуи как отмычки к государственным тайнам. Их спальни — это не альковы страсти, это допросные камеры, где вместо пыточных инструментов используются шелковые простыни и обнаженные бедра. Они — идеальное оружие, не дающее осечек. Солдаты могут дрогнуть на поле боя, но фрейлина Екатерины никогда не дрогнет перед мужчиной.

«Какая низость, — думала я, глядя, как Шарлотта де Сов скрывается за дверью покоев моего брата. — Какая унизительная, грязная игра».

Они считают себя властительницами мужских сердец, но на самом деле они — самые жалкие рабыни в этом дворце. Их красота увянет, их тела рано или поздно наскучат королям и герцогам. И тогда матушка просто заменит их новыми, свежими куклами, а этих выбросит за ненадобностью, как изношенные перчатки.

Я отвернулась от коридора и медленно пошла в свои покои. Мой брак с Наваррским был политическим фарсом, но я никогда не позволю себе опуститься до уровня де Сов. Я — Маргарита де Валуа. Мое сердце может быть разбито, оно может истекать кровью, но я буду любить и ненавидеть по собственной воле. Я оставлю грязные интриги в постелях «Летучему эскадрону». Мое предназначение — не служить чужой воле, а выжить в этом змеином гнезде, сохранив хотя бы крупицу истинного величия.

Глава 22. Заговор «Недовольных»

Февраль принес на хвосте сырые, удушливые туманы, которые наползали с Сены и окутывали Лувр липким саваном. В Париже говорили, что это не просто туман, а дыхание мертвецов, которых так поспешно и небрежно закопали полгода назад. Отсыревшие стены дворца покрылись серой плесенью, а из каминов немилосердно несло копотью.

Но воздух Лувра был отравлен не дымом. Он звенел от заговоров.

Мой младший брат, Франсуа д’Алансон, напоминал мне в те дни мелкого лесного хорька, который тщетно пытается казаться матерым волком. Его лицо, обезображенное оспой, постоянно кривилось в нервной ухмылке, а пальцы судорожно теребили кружевной воротник камзола. После того как нашего среднего брата, Генриха Анжуйского, с почетом услали править Польшей, Франсуа возомнил, что путь к французскому престолу открыт. Карл IX угасал на глазах — его кашель становился все более глубоким, на ладонях после приступов оставалась густая, темная кровь, а рассудок короля окончательно погружался в сумерки.

Франсуа решил, что пришло его время. Он сколотил тайный союз, который назвали партией «Недовольных».

Это была безумная, пестрая и глубоко порочная компания. Католические дворяне, недовольные засильем итальянцев при дворе матушки, объединились с уцелевшими гугенотами, жаждущими мести и свободы вероисповедания. Мой муж, Генрих Наваррский, тоже вплёлся в эту сеть. На людях он по-прежнему истово крестился и заискивающе заглядывал в глаза королю, но по ночам в его комнатах за закрытыми ставнями шел совсем другой торг.

Тайные собрания проходили под покровительством Алансона в уединенных комнатах старого Лувра или в загородных резиденциях. Я присутствовала на них дважды — не потому, что Франсуа доверял мне, а потому, что Генриху Наваррскому нужен был мой острый ум, чтобы распознавать ловушки королевы-матери.

Я помню ту ночь в середине февраля. Мы собрались в полуподвальной зале Отеля-де-Бове. Горели всего три сальные свечи, коптили немилосердно, отчего лица заговорщиков казались уродливыми масками. За столом сидел Франсуа Алансонский, бледный, с лихорадочно блестящими глазами. Рядом с ним — граф Аннибал де Коконнас, огромный, свирепый пьемонтец, бретер и наемник, чьи руки были по локоть в крови гугенотов во время Варфоломеевской ночи, но который теперь примкнул к мятежникам ради денег и славы. Мой муж Генрих сидел чуть поодаль, в тени, лениво вертя в руках пустой кубок.