Книга Марго-королева любви, страница 38 – Алексей Фирсов

Двор шепчется за ее спиной. Ее называют «Флорентийской паучихой», «Черной вдовой», ведьмой, отравительницей. Гугеноты проклинают ее имя, католики боятся ее тяжелого, немигающего взгляда. Но когда я смотрю на свою мать, я вижу не только монстра. Я вижу архитектуру этого монстра. Я понимаю, как именно он был создан.

Монстрами не рождаются во флорентийских колыбелях. Их куют на наковальнях бесконечного, многолетнего унижения.

Я пытаюсь представить ее юной. Девочка-сирота из рода торговцев, которую бросили в блестящую, надменную пасть французского двора. Она приехала сюда с сундуками золота, но для принцев крови она всегда оставалась лишь «итальянской купчихой». Никто не любил ее. Но хуже всего было то, что ее не любил собственный муж.

Мой отец, король Генрих II, был очарован Дианой де Пуатье — женщиной, которая годилась ему в матери. Более двадцати лет моя мать, законная королева Франции, была вынуждена делить своего мужа, свой дворец и свою власть с надменной фавориткой.

Я часто задаю себе вопрос: сколько яда нужно проглотить гордой женщине, чтобы улыбаться той, которая спит с ее мужем?

Моя мать глотала этот яд каждый день. Она научилась прятать свои слезы за густой вуалью безразличия. Она научилась быть невидимой. Она стояла в тени роскошных балов, наблюдая, запоминая, вычисляя чужие слабости. Именно там, в этой унизительной тени, выковался ее страшный, ледяной разум.

А затем копье графа Монтгомери пробило золотой шлем моего отца. Король умер в страшных муках. И в тот день, когда Генрих II испустил последний вздох, таинственная, забитая итальянка умерла вместе с ним. На ее месте из пепла и крови восстала истинная Екатерина Медичи. Она надела черное платье вдовы и больше никогда его не снимала. Траур стал ее броней, а Франция — ее личной, неприкосновенной собственностью.

Она никогда не читала нам моралей. Ее воспитание было жестоким, безмолвным и наглядным. Глядя на то, как она правит распадающимся королевством, я усвоила главные, неписаные законы выживания в роду Валуа:

Любовь — это непозволительная слабость. Чувства делают тебя уязвимым. Тот, кто любит, отдает свое горло в руки врага. Матушка отсекла от себя эту слабость навсегда.

Дети — это шахматные фигуры. Мы не были для нее сыновьями и дочерьми в привычном смысле. Мы были ее армией, ее дипломатическими пешками, ее живым щитом. Она стравливала моих братьев друг с другом, чтобы ни один из них не стал сильнее ее самой.

Терпение страшнее кинжала. Она умела ждать. Она могла улыбаться своему злейшему врагу годами, осыпать его милостями, чтобы в один прекрасный день, когда тот расслабится, нанести единственный, смертельный удар.

Страх надежнее преданности. Людей можно подкупить, они могут изменить свои идеалы или веру. Но страх — это инстинкт, который не поддается контролю. Она правила нами через страх.

Матушка выжгла в себе всё человеческое, чтобы сохранить корону для своих безумных, хрупких сыновей. Она взвалила на свои полные плечи гниющую Францию и тащила ее сквозь религиозные войны, не гнушаясь ни ядами мэтра Рене, ни кинжалами наемников.

Я ненавижу ее. Я ненавижу ее за то, что она бросила меня в постель Генриха Наваррского, превратив мою свадьбу в кровавую бойню. Я ненавижу ее за холодные глаза, которыми она смотрит на мои страдания.