Книга Марго-королева любви, страница 35 – Алексей Фирсов

— Я пойду к мессе, мадам, — хрипло произнес он, опуская голову. Горный медведь сдался, чтобы выжить.

Охранники разрезали веревки на его руках. Он потирал затекшие запястья, стоя рядом со мной. Наши плечи соприкоснулись. От него исходил жар, и в этом жаре была какая-то животная, не истребимая жажда жизни. Мы были повенчаны кровью еретиков, и теперь мы стали настоящими союзниками. Два хищника, запертые в одной клетке с безумцами.

Я развернулась и пошла к выходу, не кланяясь ни королю, ни матери. Мой муж пошел за мной. Утро мертвецов было в самом разгаре, но мы двое, живые и не навидящие этот дворец всем сердцем, только что начали свою собственную игру на выживание. И я была намерена выиграть эту партию, даже если бы мне пришлось идти по трупам до самого алтаря.

Глава 15. Союз во спасение

Мы шли по коридорам Лувра бок о бок. Вокруг нас все еще кипела суета смерти. Гвардейцы волокли трупы за ноги, оставляя на паркете широкие, влажные багровые полосы. Слуги с ведрами, полными песка и опилок, пытались засыпать самые большие лужи крови, но этот мокрый, железный запах, смешанный с запахом распоротых кишок, врятли можно было чем-то заглушить.

Генрих Наваррский шел молча. Его руки, освобожденные от веревок, все еще хранили красные борозды. Он тяжело припадал на одну ногу, но спину держал неестественно прямо. Я шла рядом, чувствуя, как подол моего шерстяного платья становится тяжелым и липким от крови, в которую я невольно наступала. Мы не смотрели друг на друга. Мы были как два выживших после кораблекрушения, которых выбросило на один враждебный берег.

Мои покои были разгромлены, там, одурманенный маком, лежал Леран, поэтому мы направились на половину Наваррского.

Когда мы вошли в его спальню, я невольно поморщилась. Сдесь прошел настоящий ураган. Сундуки были взломаны, одежда выброшена на пол, гобелены сорваны со стен — швейцарцы искали спрятавшихся еретиков и заодно мародерствовали. Но трупов сдесь не было. Только хаос и перевернутая мебель.

Генрих подошел к двери и сам, своими руками, задвинул тяжелый кованый засов. Звук падающего железа отрезал нас от обезумевшего дворца.

Мы остались одни.

Муж повернулся ко мне. Он тяжело дышал. Без своей вечной свиты, без этого напускного, шумного гасконского добродушия, он выглядел совершенно иначе. Маска неотесанного горного медведя, любителя сальных шуток и чеснока, сползла, обнажив истинное лицо. Передо мной стоял умный, расчетливый, бесконечно опасный хищник, загнанный в угол. Его темные глаза, обычно смеющиеся, сейчас были черными, как безлунная ночь.

Он подошел к серебряному тазу с водой, который мародеры почему-то не тронули, зачерпнул воду пригоршнями и начал жадно пить, проливая ее на разорванную на груди рубашку. Затем он плеснул водой себе в лицо, смывая пот и кровь от царапины на шее.

Вода в тазу мгновенно стала розовой.

Генрих вытер лицо краем сорванного гобелена и посмотрел на меня.

— Зачем вы это сделали, Марго? — его голос звучал тихо, без малейшего южного акцента. Это был голос образованного, циничного принца.

Я подошла к уцелевшему креслу и медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не выдать дрожь в коленях, опустилась в него.

— Вы о чем, сир?

— Не притворяйтесь дурой, мадам. Вам это не идет, — он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло адреналином и мокрым полотном. — В кабинете вашего брата. Вы заслонили меня собой. Вы пошли против матери. Зачем? Вы же ненавидите меня. Вчера ночью вы лежали подо мной, как кусок мрамора. Вы предпочли бы видеть меня мертвым, чтобы вернуться к своему лотарингскому жеребцу. Так зачем?