Книга Плохая война, страница 96 – Борис Конофальский

— Вы сделали лучше, чем я смог бы придумать, – отвечал Волков. – Но откуда у вас деньги, откуда у вас кучер?

— Деньги? – Она презрительно усмехнулась. – Вы же сами мне их не раз давали, а кучер нашелся из солдат господина Брюнхвальда. Он крепкий и надежный, может, возьмете его на содержание?

— Я подумаю, – отвечал Волков холодно, разглядывая кучера.

У кавалера и так расходов было много больше, чем доходов, брать еще одного человека на жалование ему очень не хотелось, несмотря на все вчерашние подарки.

— Садитесь же ко мне, – продолжала Бригитт, распахивая дверцу кареты, – попробуйте, как мягки тут диваны. И как тут тепло.

В карету? Ему? Чтобы прослыть изнеженным? Или старым? Враги будут рады узнать, что он стал ездить в карете, презрев коня. Карета – это верный признак того, что человек состарился.

— Благодарю вас, госпожа Ланге, – отвечал Волков, – но мужчине не пристала та изнеженность, что позволительна женщинам. У меня для дороги есть конь.

— Ну, как хотите, только потом у вас опять будет болеть нога от холода и седла, – сказала Бригитт с сожалением.

Но Увалень уже помогал Волкову сесть в седло. Максимилиана и Карла Брюнхвальда с телегами они ждать не стали и поехали в Эшбахт вслед за каретой Элеоноры Августы.

Чуть отъехали от города, так подул ветер. И был он злой и резкий, дул с северо-востока и как раз в больную ногу. А еще принес он колючий снег, что больше походил на мелкий лед. Конечно же, нога стала сразу ныть, а ведь впереди была еще вся дорога до дома, полдня в седле. Кавалер и шубу снял короткую свою, надел из запасов стеганку – она почти до колен была. Именно что почти, у него как раз чуть выше колена крутило и в голень ниже колена боль отдавала. Час еще в седле промучился он и сдался.

— Госпожа Ланге, – он постучал костяшками пальцев в стекло, – найдется у вас место для меня?

— Ну наконец-то одумались, – сразу оживилась Бригитт, – образумились, а то куражились, гарцевали перед молодыми, а к чему? Что, заболела нога? – В ее вопросе прекрасно слышались и забота, и тревога. Она отворила дверцу. – Идите сюда, идите.

Волков бросил поводья Увальню, поморщился, но влез в карету. Завалился на диван напротив Бригитт, вытянул ногу. Уф, как тут было хорошо, как тепло. И намека на сухой и холодный ветер нет.

А госпожа Ланге вдруг пересела к нему, помогла развязать завязки стеганки, а потом взяла его руку в свои.

— Вы уж простите меня, – сказал он.

— За что же? За то, что раньше мне такой кареты не дарили? – улыбалась рыжеволосая красавица.

— Да нет же, за то, что не пришел вчера к вам, как обещал.

— А я знала, что не придете вы, – сказала она.

— Знали? Откуда?

— Как увидала, что на балу вы стакан за стаканом со своими городскими дружками опрокидываете, так и поняла, что ждать вас не следует. Еще и последний танец не начался, а вы уже пьяны были.

Он повалился головой к ней на колени, как на подушку, а она стала его волосы гладить, пальчиками своими изящными по его шрамам проводить.

— Господи, я раньше и не видала, а у вас вся голова иссечена. Вот этот шрам откуда?

— Этот, кажется, от ведьмы и ее банды в Хоккенхайме достался.

— Наверное, больно было?

— Да нет, когда дерешься, больно не бывает.

— Неужто?

— Да. Почти никогда. В тот раз точно не было.