Книга Плохая война, страница 156 – Борис Конофальский

— Неймется этой рыжей.

Волков настороженно молчал, не зная толком, осуждает монахиня Бригитт или нет. А монахиня продолжала:

— Всегда так, всю жизнь это вижу: коли вокруг необремененной бабы есть беременные, так она будет лишь о том думать, как бременем обзавестись. Видно, вам и спать не дает спокойно.

Это была чистая правда: с тех пор как в доме появилась Брунхильда, так, кажется, ни одной ночи не было, чтобы Бригитт к нему не ластилась. И дело не в узкой кровати, на которой они теперь спали из-за того, что пришлось освободить покои для графини, дело было, оказывается, в том, что Бригитт хотела завести себе брюхо. Кавалера это озадачило, вот уж не думал он о ней так. Впрочем, пусть, лишь бы не донимала его. А пока он думал, мать Амелия говорила дальше:

— Графиню вашу сегодня смотрела.

— Да? – оживился кавалер. – Ну и как она, здорова ли?

— Порода ваша. Кобылица, одно слово. – Монахиня махнула рукой. – На ней пахать можно, даже на беременной. И плод бодр, здоров, ретив. – Она сделала паузу и сказала уверенно: – Племянник у вас будет, господин.

У Волкова рука дрогнула, что держала бокал с вином. Он взглянул на монахиню почти зло:

— Откуда знаешь, старуха?

— Да уж знаю, я мальчишек по пузу мамаш и по бойкости узнаю, давно не ошибаюсь. – Она помолчала. – Неделя, может две, и будет у вас племянник. Да нет, двух не проносит, неделя или полторы.

Вот теперь руки у него дрожали обе, а он делал все, чтобы ту дрожь монахиня не увидела.

— Что? – спросила монахиня, пристально глядя на Волкова. – Уже и глаза у вас, господин, заблестели, уже думаете, как новую войну за его наследство устроить?

— То не твое дело, старуха, – грубо ответил он.

Грубость эта была оттого, что старая монахиня видела, как он волнуется.

— Не мое, а я все одно скажу: живете как ворон, войнами и распрями как кровью питаетесь, не двор у вас, а лагерь военный, не друзья и придворные, а рыцари да офицеры, не мужики на полях, а солдаты одни.

— Дура, я и сам солдат, как же мне по-другому жить, когда война – ремесло мое, – сказал кавалер на удивление спокойно. – Так что уж молчи.

— Что ж, и помолчу, а вы идите к рыжей своей распутнице, уже истомилась там, вас дожидаясь. Уж детей хоть нарожайте, а то сгинете в какой-нибудь своей войне, у вас они не переводятся, так хоть детишки на свете останутся.

Волков встал, говорить с монахиней ему не хотелось, а хотел он увидеть Брунхильду. Пошел наверх. Брунхильде были отданы покои Бригитт. Он открыл дверь по-хозяйски, без стука. Первым, что бросилось ему в глаза, был валяющийся на кровати госпожи паж графини. Юный Теодор Бренхофер развалился на перинах и подушках в нижней рубахе, в распоясанных панталонах, в спущенных чулках. Он испугался, увидав кавалера, но с кровати слезть у него ума не хватило. Да, Бригитт была права: сопляк воспринимал кровать графини не иначе, как свою. А сама Брунхильда завалила комнату своей одеждой. Как раз к вечеру из Малендорфа пригнали ее карету и привезли сундуки с ее вещами. Сундуки были открыты, она доставала оттуда платья и, лишь взглянув на них, кидала их на пол в раздражении.

— Ах, на что я его теперь натяну. А сие вовсе одежа для прислуги. А в этом мне куда?.. Как хорошо, братец, что вы пришли. Гардероба-то у меня вовсе нет…