Книга Графиня фон Мален, страница 181 – Борис Конофальский

В городе были уже в сумерках. Волков проехал мимо пристаней. У пристаней барж и больших лодок столько, что иной лодке больше и пристать негде будет, тюки с товарами свалены прямо на пирсах и на берегу. Бочки, бочки, бочки всех возможных размеров. Костры, огни, люди, возы с лошадьми – для вечера большая суета. «Торгует Фринланд. Надо, чтобы так и в Эшбахте было. Купчишки фринландские вон как жиреют. Видно, неспроста на них архиепископ серчает, что из их доходов нескромных мало ему перепадает».

Уже в темноте они нашли дом купца Иеремии Гевельдаса. Стали стучать в ворота.

— Господи, Христа ради, уйдите, – заныл из-за двери купец. – Хоть ночью мне дайте от ваших угроз отдохнуть. Нет у меня вестей хороших, как будут, так вам сразу скажу.

— Открывай, болван, это я! – Кавалер засмеялся.

— Кто «я»? Кто «я»? – закричал купчишка со страхом, но и с надеждой.

— Болван, это я, Эшбахт. – Волков продолжал смеяться.

— Вы? Вы, господин?

— Открой же дверь, дурень, – велел Максимилиан, – долго нас на улице держать будешь?

— Господи, вы ли? – Засовы на дверях залязгали, наконец крепкая дверь отворилась, а там свет от лампы, домашний запах и купчишка в исподнем.

— Я, я, – ухмыльнулся кавалер, переступая порог. – Что, соскучился по мне?

— Господь наконец услышал молитвы мои и моей жены! – обрадовался Гевельдас. – Прошу вас, господа, прошу вас. Садитесь к столу. Клара, Клара… Неси господам вина.

Хрупкая чернявая женщина, не спуская ребенка с рук, ловко и быстро ставила на стол и стаканы, и кувшин с вином, хлеб, сыр.

— Что, заждался меня? – спрашивал кавалер, усаживаясь.

— Ох, заждался, ох, заждался, господин, – отвечал купец, а сам косился на большой мешок, который с ласкающим ухо звоном бросил на стол Румениге. – Купцы местные ко мне злы, все грозятся и грозятся расправою, бранятся, собакой и крысой зовут. Говорят, что выкрест хуже сарацина.

Волков еще громче рассмеялся, за последние дни хоть что-то веселое.

— Хуже сарацина, говоришь?

— Да, господин, говорили, что скажут попу, чтобы в церковь меня не пускал, а самые злые грозились, что на базаре жене моей подол задерут, если я у вас для них денег не выпрошу. Меня, подлецы, винят, что вы деньги им не отдаете.

— Жене твоей подол задрать? – Волков никак не мог перестать смеяться. – Значит, дураки тебя винят, а не жадность свою?

— Меня, господин, меня.

Волков успокоился, вытер глаза.

— Ладно. С человеком моим как плавал в кантон? Что там делали?

— Ох, – охал купчишка, – два раза плавал, вчера только оттуда вернулись. Ох, и страху я с ним натерпелся. Ох, и наволновался. Ведь в каждом кабаке желает остановиться, с каждым желает выпить, с каждым пьяным поговорить. А мне все чудится, что донесут на нас, что схватят нас. Но нет, обошлось.

— И о чем же он с людьми говорил? – поинтересовался генерал.

— Разговор начинает всегда про семью. Есть ли у человека баба, дети. Живы ли мать, отец.

— Вот как?

— Да, всякий человек про свою семью говорить хочет, все про родственников ему и говорит, кто жену хвалит, кто ругает, но все про баб своих говорят. А потом он спрашивает, откуда человек, из каких мест, что за ремесло у него, какие налоги платит. Тут опять всякому есть что сказать, когда про налоги да подати спрашивают. Так он к своему и подводит всегда, так про свое и выспрашивает. Поговорит с человеком про всякое, а человек ему и жаловаться начнет, что староста на войну деньги собирал и из деревни двенадцать мужиков на войну с лошадью и кормом отправили.