Книга Элеонора Августа, страница 176 – Борис Конофальский

Волков не знал ни ленты, ни почерка на конверте. Он взял бумагу.

— Что за человек это привез? – спросил он, кажется, вспоминая красивый почерк.

— Да конный какой-то. Не почтовый, – отвечал мальчишка, пожимая плечами.

Волков развернул бумагу. Нет, почерк все-таки был ему знаком, его сердце застучало, текст генерал смотреть не стал, сразу на подпись глаза опустил. Так и есть: «Ваш друг». И больше ничего. Теперь кавалер знал, кто ему пишет. Это письмо было от канцлера фон Фезенклевера. А текст оказался короток, но очень емок по содержанию.

«Милостивый государь, дело, о котором вы хлопочете, кажется, может разрешиться в вашу пользу. Его высочество сказал, что готов принять вас. С делом не тяните, настроение принца, как и удача, переменчиво.

Ваш друг».

Волков взволновался сразу, особенно его порадовала фраза «его высочество сказал, что готов принять вас». Казалось бы, простая фраза, но в ней заключалась вся суть письма. «Его высочество сказал, что готов принять вас». Канцлер не написал ему: «Его высочество желает вас видеть», или «Надобно вам скорее быть у двора», или «Курфюрст просит вас явиться незамедлительно». Нет-нет, тут была совсем иная форма приглашения. «Его высочество сказал, что готов принять вас». Это форма значила, что Волков придет к своему сеньору добровольно и по воле своей сможет уйти, как бы ни закончилась беседа с герцогом. Ведь это будет прием, а не вызов строптивого вассала пред очи сеньора.

— Максимилиан!

— Да, генерал! – сразу откликнулся прапорщик, по лицу кавалера видя, что опять им предстоит какое-то дело.

— Всех моих гвардейцев, всех господ из выезда соберите, скажите, что сейчас же едем в Эшбахт, меняем лошадей на свежих и оттуда в Вильбург. Гюнтер, сундуки мои не бери, а сам собирайся. Готовься, дорога будет непростая.

Слуга кивал: как скажете, господин. Он уже привык к неспокойной жизни господина.

— Супруг мой, – запричитала Элеонора Августа, – опять вы в дорогу? Зачем вам Вильбург?

— Родственничек ваш, дорогая моя супруга, согласился меня принять, – отвечал кавалер. – Хочет говорить со мной.

— Родственничек? Какой? – Женщина уже и позабыла, какой ее родственник живет в Вильбурге. – Уж не к герцогу ли вы собрались?

— К нему, – подтвердил Волков, подходя к жене. – Курфюрст хочет говорить со мной, может, простит меня, как вы думаете?

— Ой, не езжайте! – Жена немедленно принялась плакать, откуда только слезы у нее берутся. – Сеньор наш норовом крут, строг весьма, быть вам в кандалах, за ваши-то проделки. Вы же великий ослушник и упрямец своевольный. Таких наш герцог не привечает. Не езжайте, супруг мой. Дома будьте.

— Ничего-ничего. Я Рыцарь Божий, Господь меня в обиду не даст, – отвечал Волков, целуя жену в мокрые щеки. – Поеду, – сказал и пошел.

Проходя мимо Бригитт, взял тайно ее руку, сжал сильно, а она и проговорила тихо:

— То золото, что вы мне перед войной дали, цело, все у меня; если вас герцог схватит, кому то золото отдать, чтобы за вас при дворе хлопотал? Я все устрою. – А у самой тоже слезы в глазах.

«Они, беременные, всегда, что ли, так слезливы?»

Кавалер едва сдержался, чтобы не поцеловать ее, просто покачал головой.

— Нет, не нужно, пусть золото при вас будет. Архитектор дом до Рождества должен достроить – то ваш. На него деньги отложены, в малом сундуке лежат, вот ключ.