Книга Божьим промыслом, страница 83 – Борис Конофальский

— Господа, я хочу, чтобы вы довели мои слова до каждого солдата, скажите им, что рассчитывать на помощь нам нельзя, не поспеет она, скажите, что теперь в плен их еретики брать не будут, а кого возьмут, тех всех утопят в реке. Скажите, что у нас нет иной надежды, как на Господа нашего… и укрепления. Спасут нас лишь рвы, колья и палисады. Ну и молитвы, разумеется. Идите, господа, поднимайте людей, скоро уже рассвет, кормите их и начинайте копать. И помните: рвы, колья и палисады!

— Что это? Что это за дрянь? – спросил барон у своего денщика, заглядывая в стакан, что тот ему подал и из которого он только что сделал глоток. – Ты, что, добавил сюда воды?

— Нет, господин, – отвечал слуга. – Просто вино сверху замёрзло, бочка-то стоит на улице, промёрзла наполовину.

— Вино промёрзло? – удивился Волков.

— Наполовину, господин. На улице очень холодно, – пояснил слуга.

Генерал, ещё когда проснулся, и сам заметил, что в шатре у него весьма нежарко. Хотя обе жаровни раскалены, а стенки шатра вовсе не ходят ходуном от ветра. Ветра нет, но очень холодно. Он сразу захотел посмотреть, что происходит в лагере.

— А сколько времени?

— Думаю, время обедать, господин. Наверное, уже полдень. Прикажете подавать обед?

— Пока не подавай, держи на огне, подай одеваться.

Пока одевался, он звал к себе Хенрика, фон Флюгена или ещё кого-нибудь из выезда, но Томас никого из господ не нашёл.

— Видно, спят все.

— Спят! – Волков уже был одет. – Кто же не спит в лагере?

Не спали четыре человека из охраны штандарта. И сразу он разозлился: «Уж Хенрик или фон Готт от меня получат. Ишь ты, спят! Никак генералами себя мнят».

Его лошади, стоявшие у коновязи, все заиндевели. Ни сёдел с них не сняли, ни попонами не накрыли. Сколько они так стоят на морозе? С ночи? Барон ещё больше злится. Заболеют ведь! Он попробовал подпруги, ну, хоть подпруги додумались ослабить.

Уже совсем в дурном настроении он поехал к северному холму, к Рене, к палисадам. Над лагерем в морозном воздухе висел дым, почти не улетучивался. Везде у палаток солдаты жгли хворост из фашин, набранных во рвах. Те, кто не спал в палатках, готовили себе еду, и им, судя по всему, было холодно. Они сидели у костров, накрывшись одеялами. Кто-то ел, кто-то пил. И у всех печать усталости на лицах. Они почти не приветствовали его, даже когда он проезжал невдалеке. Это было плохо. Настроение у солдат было паршивым. Может, от холода, может, от больших потерь, а может, из-за нескончаемой работы.

И его настроение у северного холма не улучшилось. Всего три десятка солдат неспешно ковырялись во рве под наблюдением одного сонного сержанта. Ни одного офицера, как будто всем всё равно.

Солдаты углубляли ров, а вот самими палисадами, которые во многих местах были разнесены пушками в щепки, никто не занимался. Дыра на дыре. Спрашивать что-либо с сержанта было глупо, поэтому он лишь сказал зло:

— Сержант, найди своего полковника и скажи, чтобы немедля нашёл меня, слышишь? Немедля.

Сам же поехал на юг, к забору. А вот там дело шло чуть получше, там и солдат работало не менее сотни, и сам Циммер за ними приглядывал. Это в глазах командира было для капитана, безусловно плюсом; то, как он держал свой участок во время штурма, конечно генералу нравиться не могло, но то, что ответственно относился к работам, это генералу нравилось. Но лишь это. Циммер не мог выглядеть так уверенно, как выглядел, например, Нейман, не мог, подобно ему, увлечь за собой людей. А уж так залихватски и браво вести себя, как вёл капитан Вилли, он и во сне не смог бы. Тому и знамени не нужно было, он сам, в своей яркой одежде, в шляпе и на коне, был как знамя.