Книга Божьим промыслом. Кинжалы и вексели, страница 10 – Борис Конофальский

— А, так это наш Альмстад!

Ёж кланяется Кёршнеру и Волкову. А Дитмар и спрашивает:

— Герхард, ты ко мне или к господину барону?

— И к вам и к господину барону, — Отвечает Ёж.

И тогда Волков встаёт, и они с Ежом выходят из столовой и идут на гостевую половину дома, в покои, которые генерал считает уже чуть ли не своим домом в Малене.

А Альмстад изменился… Сменил костюм. В Эшбахте, и он и Сыч, выделялись своей одеждой. Носили часто такое платье, какое носят люди, принадлежащие к военному ремеслу. Они облачались в стёганки и куртки, кавалерийские сапоги, так как много времени проводили в седле (земля-то не маленькая). Всегда были при железе, носили дорогие шапки с перьями, перчатки, всячески подчёркивая свою принадлежность к власти. Теперь же… Он стал похож… На горожанина. Куртейка какая-то, штаны по городской моде, башмаки, шапчонка в руках. Всё добротное, из хорошей материи, но без излишеств. То ли писарь рыночный, то ли приказчик в лавке.

— А ты, я вижу, переоделся.

— Ну, а как иначе, экселенц? — отвечает Альмстад посмеиваясь.

— Приживаешься?

— Стараюсь, иначе буду бросаться в глаза. А надобно быть невзрачным.

— А что у тебя с Кёршнером? — Волков садится сам за стол и указывает Ежу на стул: садись.

— Ну, так чтобы на трактиры не тратиться, я иной раз сюда заходил: похарчеваться, да и на ночлег. Меня пускали по старой памяти, я же тут ночевал с Сычом раньше. А тут как-то заметил меня сам Кёршнер у дома, оказалось он меня помнит, ну и поговорили с ним. Он на вид, хоть и толстяк толстяком, но человек, как выяснилось, не глупый.

— Да уж, не глупый, глупцы состояния, оставленные отцами, проматывают, а он только приумножает, — замечает генерал. — И что же, он что-то просил у тебя?

— Так… Кое-что, — скромно отвечает Альмстад, видно не хочет раскрывать секреты хозяина дома. — Мелочи всякие.

Нет, нет… Генерал всё хочет знать:

— Так о чём он тебя просит?

— Ну, присматривать за его приказчиками, не сильно ли жируют. У кого жена что носит, да какой у кого дом, да какой конь… — вспоминает Герхард. — Думает, не сильно ли его обворовывают.

— И всё?

— Ну… Есть у него ещё одна бабёнка… Дама, так сказать, сердца. Вдовушка. Такая… — Ёж улыбается и качает головой. — Горячая вдова. Он с нею в купальнях познакомился.

— Ах, вот как, — удивляется генерал, он-то считал, что Кёршнер больше любит паштеты и вырезки, ну и свою замечательную Клару, а тут вон что…

— Да, и он всё боится, что к ней кто-то захаживает.

— И что же?

— Ну, говорю же, бабёнка очень аппетитная, — продолжает Ёж всё с той же усмешечкой. — На такую многие позарятся. Она вовсе не бедна, у неё дом доходный, и ещё при доме том склад и конюшня, всё это она сдаёт, но как ходила в купальни, так и ходит, только теперь тайно, по вечерам. А купца нашего привечает, потому как он на неё серебра не жалеет.

— А Дитмар волнуется, не имеет ли его зазнобу ещё кто?

— Так вот же… — соглашается Ёж. — Вроде не дурак. Нашёл бабу себе где? В купальнях! Так чего же ты от такой хочешь? Чтобы верной тебе была? Конечно, ей подол кто-то нет-нет, да и проветрит, не будет же ещё не старая баба сидеть да ждать, когда он заявится. А он, вишь, волнуется.

— Может у него к ней чувства воспылали?

— Как есть, экселенц, как есть… — соглашается Альмстад. — Это как с Сычом. Тот тоже был человеком, а как эту свою молодуху повстречал, как поженился, так разом умом тронулся от ревности. Всё следит за ней и следит. Всё волнуется, что ей кто-нибудь вставит.