Книга Буратино. Правда и вымысел…, страница 27 – Борис Конофальский

У Пиноккио даже голова от страха закружилась при мысли о так живописно описанных местах не столь отдалённых.

— Ну что, милостивый сударь, будем в молчанку играть или, может быть, признаетесь в своих мерзких злодеяниях? — продолжал околоточный, расхаживая вокруг побледневшего мальчика.

— Признаюсь, — выдавил из себя Пиноккио, пошатываясь от страха, — только вы мне напомните в каких, а то я сам не помню.

— Так-с, — произнёс околоточный, усаживаясь за стол и открывая книгу регистрации происшествий. — А не ты ли, подлец, украл две недели назад на улице Свинопасов простыню, две наволочки и женские нательные рейтузы розового цвета с верёвки во время сушки?

— Я, — признался Пиноккио.

— Эх, подлец, — гримаса отвращения легла на лицо околоточного, — как ты мог взять у женщины её, так сказать, самое сокровенное. У вас, у носатых, ничего святого. Ладно, продолжим: а не ты ли в порту оскорблял моряка негритянской национальности киданием в него камнями, чем причинил ему вред через выбивание переднего зуба и, обзывая его шоколадкой, допытывался, какой же у него зад, чёрный или нет, и требовал удостоверить это демонстрацией оного зада.

— Я, — признался Пиноккио.

— Чем же тебе арап не угодил? И зачем тебе в таком тонком возрасте негритянские зады? — мягко и даже по-отечески укорял околоточный мальчишку, — или ты, дурень носатый, не знаешь, что я на то тут и поставлен, чтобы никто не мог упражняться, подобно тебе, в расовой ненависти, национализме и всяческих там сегрегациях. Ишь, расист малолетний, поглядите на него, от горшка два вершка, а туда же — арапам зубы выбивать по расовым признакам. Ну ладно, это всё патетика, вернёмся к нашим баранам.

— К каким ещё баранам? — спросил Пиноккио, понимая, что дело его дрянь, если ко всему вышеизложенному будут прибавлены ещё и бараны. — К баранам я никогда никакого отношения не имел.

— Это метафора, — пояснил околоточный, — а не ты ли, негодяй, убил старуху-процентщицу, а? Старуха-то чем тебе помешала? Жила себе старушка, Божий, можно сказать, одуванчик, а ты её топором по жадной старушечьей башке! Стыдно-с, некрасиво даже.

— Ну, нет, — возмутился мальчик, — я старушек не бил, рейтузы — ладно, бес попутал, негра я тоже не со зла, а из озорства. А вот к старушке я никакого отношения не имею.

— Ишь, как заговорил, — усатый даже улыбнулся, — говоришь-то со знанием дела, ты случайно не судим?

— Нет, и старушку вы на меня не повесите.

— Про старушку я пошутил. Там остался топор, так он больше тебя будет. Я думаю, что это один заезжий студент. Ладно, перейдём к следующему делу. Так, что тут у нас? — околоточный опять склонился над книгой. — Это не то, это дурь какая-то. Ага, вот: а не ты ли, подлец, воруешь яйца и кур из курятника синьора Капоцио, прикидываясь хорьком? И не смей отпираться, я тебя насквозь вижу.

— Конечно, я, синьор околоточный, — согласился Пиноккио, и тут ему стало любопытно и он, не выдержав, спросил: — Синьор околоточный, а как это я прикидывался хорьком и как вы меня насквозь видите?

— Молчать, дурак, негодяй, ещё насмехается, подлец! Но, с другой стороны, я восхищаюсь твоей выдержкой и присутствием духа, даже когда речь идёт о каторжных работах.

— Ой, мамочки, — вырвалось у мальчика при упоминании о каторжных работах.