Книга Как закалялся дуб, страница 167 – Борис Конофальский

— Ага, — весело крикнул он, — козлом сигаешь? Сигай, сигай, олень горный. Будешь, скотина, знать, как такие статейки варганить, падлюка.

Сказав это, он снова выстрелил из пистолета. На этот раз выстрел вышел, на удивление, эффектным. Непонятно, каким образом пуля срикошетила от стены и ударила в потолок, обрушивая кучи побелки, как на стрелявшего, так и на Пиноккио. А бедный Пиноккио заткнул уши пальцами и от страха не соображал, что происходит. А вот Стакани ситуация, видимо, нравилась.

— Ага, — крикнул он во второй раз и даже залихватски свистнул свистом старого разбойника с большой дороги. Свистнул и опять пальнул из пистолета. — Страшно? — орал околоточный. — Обделался уже, небось? Это хорошо, это очень хорошо. Хоть перед смертью, подлец, поймёшь, как над порядочными людьми издеваться, как свои поганые статейки рисовать. Я ещё и до Понто доберусь. Ох, он у меня скособочится, ох, скукожится. Это я вам как «здрасьте» обещаю.

Весь этот шум и гам, свист и пальба, происходившие в кабинете околоточного начальника, производило на всех присутствующих в полицейском участке неизгладимое впечатление. Все, даже законченные дебоширы, притихли и прислушивались к пугающим звукам, доносившимся из кабинета. Прислушивались и только головами качали. А один известный дебошир Скварели спросил у полицейского:

— Эй, Позолини, а что это там происходит?

Розовощёкий и крепкий Позолини сурово посмотрел на него и ответил:

— Синьор околоточный проводит воспитательную работу с населением.

— Зверюга, — сказал Скварели, отходя от решётки.

— Будешь лаяться — будешь следующим, — пообещал Позолини.

— Да я это так, не подумав, — замялся дебошир и притих.

А в кабинете продолжался ураган. Синьор околоточный распалился так, что вскочил на стол, весь яростный, бледный, мундир расстёгнут, в одной руке револьвер, в другой бутылка с остатками коньяка, как граната. А в воздухе побелка кружится, дым серый пластами и штукатурка кругом. А у околоточного глаза горят, ус дёргается:

— Статейки писать, гады? Я вас, писателей поганых, да по мордам, за патлы, да об стенку, об стенку, — он тряс гранатой-бутылкой. — Ишь что удумали, пустобрёхи. Колебать устои власти? На кого языки свои поганые подняли? На меня? Да я — это закон! А вы кто? Тараканы! Я вас вот так, вот так, — он кинул бутылку в стенку, и та брызнула осколками и каплями коньяка. После чего околоточный безжалостно пнул сапогом воздух. — Я вас вот так, — он пальнул из пистолета в другую стенку. — Я вас, собак вонючих, по-всякому, сволочей, мерзавцев!

«Мамочки, мамочки, — шептал Пиноккио, не понимая, снится это всё ему или ему так страшно, — мамочки, когда всё это кончится? Уйду ли я отсюда живым?» А бесноватый околоточный продолжал бесноваться на письменном столе:

— Писаки, падаль, крысы, ничтожества, трусы, вонючки, нелюди, подлецы. А-а, всех вас, всех ко мне в кабинет и молотком, да по пальцам, да по пальцам, чтобы в следующий раз неповадно было. Слышишь, негодяй? Не-по-вад-но!

Последние слова явно адресовались перепуганному мальчишке, и сопровождал их ещё один выстрел. После чего вдруг с нашим героем произошла метаморфоза. Испуганный, забившийся в угол Буратино вдруг воспрянул, как легендарная птица Феникс. Он спокойно вышел из угла на середину комнаты, отряхивая чужой, опять заимствованный пиджак, и произнёс укоризненно: