Книга Чугунные крылья Икара, страница 65 – Борис Конофальский

— Понял, Рокко, — сказал Фернандо, — стрелять в любого?

— В любого, — подтвердил Чеснок.

— А если это будет Лука или, к примеру, наш полицейский вернётся?

— В Луку не надо, — сказал Чеснок и, поразмыслив пару секунд, добавил: — да и в полицейского тоже.

Через полчаса всё было готово. Все заняли свои места в полной боевой готовности.

— Ну? — спросил Чеснок у Буратино. — А где мы-то с тобой будем?

— Пойдём в контору, — ответил Буратино.

— Угу, — саркастично согласился Рокко, — сядем за стол, свет зажжём.

— Точно, свет зажжём, — сказал Пиноккио и пошёл в “офис” (она же контора).

— Ты рехнулся, что ли? — догоняя его, поинтересовался Чеснок. — Свет же будет с горы виден.

— Это и хорошо, — отвечал Пиноккио, заходя в сарай.

— Ты что, и за стол сядешь? — не унимался Чеснок.

— Сяду.

— Ты думаешь, они не придут?

— Придут. Я уверен.

— Ты самоубийца, но это полбеды, на тебе какая-нибудь сволочь ещё и денег заработает неслабых.

— Пусть попробует, — улыбнулся Буратино, доставая из-под пиджака револьвер. — Да и ты мне, я надеюсь, поможешь.

— Я-то помогу, — согласился Чеснок, — только вот как?

— Просто. Погляди, Рокко, из окна они меня не подстрелят.

— Ну?

— Вот тебе и ну, значит, им только в дверь входить.

— Ну?

— Баранки гну, бери ящичек и садись спокойненько за дверь, доставай пистолет и жди, пока дверь откроется.

— Ага, дверь откроется, ты первый палить начнёшь. Вот была мне охота у двери сидеть, когда ты в неё стрелять будешь. Приятного мало — получить пулю в живот или в какую-нибудь ногу, к примеру, или, опять же, в голову от лучшего друга.

— Я палить не буду, — пообещал Буратино, — дверь открывается — я прячусь под стол, он, слава Богу, дубовый, из револьвера его не шибко-то прострелишь. Они вбегают сюда, чтобы достать меня, вот тут ты, брат, уже не плошай. Понял?

— Ага, неплохо придумано.

Так они и сделали. Было тихо, на небе повис месяц, как ятаган, звёзды подмигивали людям, шелестел ветерок в кустарнике. Рокко не поленился и, оторвавшись на минуту от сидения в углу, вышел на улицу, развёл костерок для придания более натуральной картины безмятежности. Затем вернулся и сказал:

— Эта сволочь, легавый, так и не объявился, шкура продажная. Убью его.

— Нельзя, Рокко, — ответил Буратино, — полицейских, женщин и детей мочить нельзя. Только в крайних случаях. Тем более вдруг у него и вправду сын покалечился.

— Я проверю, какой там у него ещё сын покалечился и где.

— Вот и проверь.

— Вот и проверю.

Они замолчали. Рокко закурил и стал задумчиво пускать дым в потолок, а Буратино спокойненько слюнил палец и пытался им стирать чернильные кляксы с обитого кожей роскошного дубового стола.

Так прошёл час, Рокко уже весь извертелся, сидя на ящике, и даже загнал себе в ляжку занозу, но продолжал мужественно терпеть, время от времени произнося фразу:

— Ну где эти козлы есть?

Буратино только пожимал плечами и вздыхал, он стёр уже две кляксы и палец до волдыря.

И дверь открылась. Она открылась так неожиданно, что Буратино даже растерялся и забыл спрятаться под стол, он от удивления и неожиданности открыл рот и так с открытым ртом и сидел, глядел на появившегося человека.

А человек сказал:

— Привет, деревяха, неплохо ты, я смотрю, здесь устроился. А?

— Да, — кивнул Буратино, находясь всё ещё в растерянности, — вот у меня стол дубовый, а ты как поживаешь?