Книга Чугунные крылья Икара, страница 124 – Борис Конофальский

— Хорошо. Конечно, я на диете, но я выпью чашечку кофе.

Буратино проводил девушку домой, когда уже стемнело, а вечер был замечательный. Они болтали о всякой ерунде, пили шампанское, ели шашлык и грибы, несмотря на все диеты. Рафаэлла много смеялась и дважды за вечер сама (!) касалась его руки. А при расставании протягивала свою для поцелуя. И не отдёрнула её, когда он затянул поцелуй на мгновение дольше, чем это принято.

В общем, молодой человек был в состоянии, близком к нирване. Всё в этот момент казалось ему удивительным и прекрасным: и улица, и дома, и полная луна на небе. И не знал он, и не догадывался, что в этот момент за ним наблюдают, блестя хищным огнём в темноте, зоркие глаза.

Буратино остановился и, сдвинув модную шляпку на затылок, уставился на сыроподобный круг луны. И тут что-то тяжёлое ударило его по затылку. Чудесный мир пошатнулся, и луна поехала куда-то вправо. Пиноккио потерял равновесие и упал на землю, упал и застонал, хватаясь руками за голову.

— Что, заскулил? — спросил до боли знакомый голос. — То-то, паскуда.

Сильные руки стали ловко выворачивать у Буратино карманы, а знакомый голос продолжал:

— Вот лежи теперь и скули, зараза, как родный папка скулит от голода и жажды. А он, сволочь, в колясках раскатывает, видите ли. А родному человеку даже и сольдо не пошлёт. Надо же, какую гниду я себе вырастил на старости лет. Это тебе в наказание. А деньги я у тебя забираю за шарманку, я её об твою дурную башку чуть не разбил. Надо же, какая крепкая у него башка. Другой бы на его месте уже с Богом беседовал бы, а он лежит себе и скулит, как ни в чём не бывало. И часы я себе заберу. Тебе, дураку, они только для форсу, а мне время знать надо. А ты либо и цифры не знаешь, а я человек занятой. Вот тебе, дурень, урок от родителя.

С этими словами Карло встал и, пнув сынка в рёбра, добавил:

— Вот теперь полежи и подумай над своим поведением, недоносок.

Старый музыкант взял свою шарманку и проворно заковылял в темноту, а Буратино так и остался лежать посреди улицы, где его вскоре нашли полицейские.

* * *

Жизнь — удивительная штука, как на неё ни посмотри. Вот казалось бы, жил папаша и жил его сынок. Жили себе, поживали, добра наживали. Кстати, неслабо наживали. Каждый, конечно, в меру своих возможностей наживал, но деньжата водились у обоих. Казалось бы, чего им делить, ведь их бизнес никак не пересекался. Но какой-то антагонизм в их отношениях всё-таки присутствовал: отцы, так сказать, и дети. И то ли отец чувствовал, что сын относится к нему с небрежением, то ли сын действительно был непочтителен с отцом, чёрт их там знает. Ясно одно, этот антагонизм рано или поздно должен был вылиться в какую-нибудь гадость. Так оно и вышло.

Конечно, нападение папаши на сынка было глубочайшей ошибкой, в чём Карло убедился в дальнейшем. Мало того, это была не просто ошибка, это было трагическое, почти фатальное, несчастье, потянувшее за собой цепь других, которые закончились плачевно для обоих. Но пока наши герои об этом даже и не догадывались.

Утром в приёмном отделении местной больницы происходила суета, какой не было уже давно. Едва рассвело, как к больнице одна за другой стали подъезжать коляски. Приехали: Рокко Чеснок, Лука Крючок, Пепе Альварес, Джанфранко Гопак, братец Серджо, синьор Валлоне, синьор Барера, два представителя двух городских банков, которые инвестировали солидные суммы в торговлю беспошлинной водкой и теперь очень переживали за свои денежки, а также дежурный по городу офицер полиции, синьор из мэрии, два журналиста, один из которых носил фамилию Понто, и всякий другой, более мелкий люд. Все собравшиеся были очень озабочены, и в их глазах читался вопрос: «Что случилось?».