Книга Альтернатива, страница 40 – Александр Журавский

— Сто баллов.

Детство неусидчиво и беспокойно. Вот и сын балуется: подбрасывает старый ранец и на лету его ловко ловит одной рукой. Подбрасывает и ловит… Да только ранец к таким перегрузкам оказался не готов, на лету и расстегнулся. Пришлось все его содержимое – книги, тетради, ручки, карандаши – с земли между листьями собирать.

Отец присел рядом, помогает, а сам продолжает разговор:

— А представь, что дерево – это наша страна. И каждый маленький корешок – это человек. Кто-то служит военным, кто-то – врачом или учителем, а все вместе мы служим на благо стране.

— Большому дереву?

— Ему самому.

— А почему тогда по телевизору говорят, что армия не нужна. Разве ты не нужен?

Отец подбирает палку и подходит к гнилому пню, поддевает сухую кору, она куском отваливается, обнажая изъеденный короедами ствол.

— Когда всякие паразиты корешки и кору начинают поедать, то и дерево начинает болеть. Вот как сейчас наше государство приболело, подточенное всякими паразитами. Конечно, этим паразитам армия безразлична. А то и помеха. А дереву даже очень нужна.

— Пап, а мы ведь корень еще и на уроках русского языка изучаем.

— Зришь в корень, сынок, поскольку в корне вся суть слова. Его смысл. Вот военнослужащий служит Родине. Священнослужитель – Богу. Госслужащий – государству. Видишь, сколько однокоренных слов – профессий одного корня. До революции сказали бы «три служилых сословия».

— Пап, а почему все профессии этого корня у нас не в почете?

— Вот, Кир, никак не пойму: то ли я на допросе, то ли на уроке, – улыбнулся отец. – В сложные времена – а сейчас такие – только на этих трех сословиях и может удержаться государственное дерево. Церковь говорит с человеком о вечном. Честный служащий не дает государство вконец разворовать. А военный не позволяет внешнему врагу расчленить самую большую страну мира. И все они ждут для этого государственного дерева заботливого садовника.

— Нового президента, что ли?

— Ну, может, и президента. Который зайцев отвадит корни грызть, паразитов да гнилой корень изведет, олигархов власти лишит, а служилому сословию вернет должное уважение.

— Пап, ты не думай. Я давно ведь решил военным стать.

Отец обнял сына за плечо.

— Я знаю, Кир, знаю. Но теперь и ты знаешь, что ответить, если с кем-то про армию спор зайдет.

— Ага.

Пару минут они шли молча, пока не дошли до выхода из парка, где отец подытожил разъяснительную беседу:

— А снобу этому ты поделом навалял. Горжусь. Каков корень, таков и плод.

Прошло несколько месяцев, и слово «миллениум» ворвалось в мировой лексикон технологическими страхами, эсхатологическими предсказаниями и ожиданиями лучшей жизни в третьем тысячелетии. Новый, двухтысячный год семья Ратниковых встречала с надеждой, но без отца, который теперь бывал в частых командировках. Мама крепилась и улыбалась, однако же все равно ворчала: «Раньше до него дела не было, а теперь в каждом дуле штык. Никак не нагуляется твой батя в своих горах». Будто отказывалась понимать, что время изменилось. За полгода отец приезжал дважды. И каждый раз на неделю. Осунувшийся, темнолицый, резкий человек, с первой сединой. Вроде бы отец, а вроде бы и чужой. Замкнутый. Отстраненный. Попытайся вспомнить его лицо, так без фотографии и не вспомнишь.

Однажды Кирилл спросил отца, когда же он вернется надолго, и тот напомнил сыну их разговор в парке: «Садовник пришел. А мы ему помогаем навести в саду порядок. Слишком много гнили развелось. Бандитов, террористов. Президент вернул армии право на достоинство. А в русской ратной традиции чувство собственного достоинства может быть только у победителя. Потерпи немного. Мы обязательно победим».