Книга Жестокая любовь мажора, страница 27 – Маша Демина

Я продолжаю находиться в оцепенении, даже когда стою и мою руки, потеряв ход времени. Если я думала, что в клубе дерьма повидала, то сегодня меня настигло глубочайшее разочарование.

— А ты ничего, — Петровна хлопает меня по спине. — Крепенькая оказалась, с виду, думала, ты вот-вот в обморок свалишься.

И, посмеиваясь, уходит.

А я так и стою, держа онемевшие руки под проточной водой. Спертый дурной запах все еще стоит в моих ноздрях, горле и легких.

Из оцепенения меня вырывает крик медсестры:

— Эй! Новенькая где? Санитарочка!

— В процедурном была.

— Зовут-то ее как?

— Алиса.

— Алиса! — тут же зовет меня медсестра по имени и заходит в процедурную.

Я уже вытираю руки, когда мы встречаемся с ней взглядом.

— Ну ты чего зависла тут? — недовольно качает головой. — Работы по горло, а она руки намывает. Помогай иди давай.

— Хорошо, — мой голос слабый. — Что нужно делать?

— Там парнишка поступил, нужно на рентген отвезти.

Киваю и выхожу следом за торопящейся медсестрой. Она вручает мне историю болезни и больного в каталке.

.

— Что с ним?

— Подозрение на перелом, — бубнит медсестра, регулируя капельницу у лежачей в коридоре бабушки.

Парнишка сдавленно стонет.

— Может, ему обезболивающего дать?

— Вези давай. Сестра милосердия, — фыркает с насмешкой женщина.

Я беру кресло-каталку и толкаю к рентген-кабинету.

Стучу в металлическую дверь, из-за которой раздается крик: «Я вызову!»

Сдунув прядь волос с лица, откатываю кресло в сторону и сажусь на металлические сиденья.

Но просто смотреть на страдающего паренька, раскачивающегося из стороны в сторону, невыносимо, поэтому пытаюсь отвлечь его.

— Ты как так умудрился?

Не отвечает. Только ерзает в кресле. Что ж, попробуем еще раз.

— Сильно болит?

Он зыркает на меня из-под челки. Злобно так.

— А ты как думаешь? — пыхтит он, прижимая к себе травмированную руку.

Я вскидываю брови.

— Ну раз огрызаешься, значит, жить будешь.

Отворачиваюсь. Кладу ногу на ногу и, положив историю болезни на колени, откидываюсь на спинку сиденья. Вот же маленький говнюк.

— Извини, — бурчит он, тем самым возвращая себе мое внимание. — Я просто… нервничаю.

Медленно растягиваю губы в улыбке, качая головой.

— А нервничаешь чего?

Он мнется, оттягивая рукав толстовки, но все-таки цедит:

— Если родители узнают, они меня прибьют.

Облокачиваюсь на колено и подпираю подбородок кулаком.

— Что же ты натворил такого?

— Неважно.

Протяжно вздыхаю и пожимаю плечом.

— Ну, значит, не так тебе нужна помощь.

И мальчишка тут же оживляется:

— А как ты можешь мне помочь?

— Сначала расскажи, что произошло, а потом я подумаю, чем смогу помочь.

Пыхтит. Сомневается. Но, видимо, приходит только к одному решению.

— Я с лагеря сбежал, — опускает виновато глаза. — И еще… ну я это… выпил… немного. — Тянет рукав сильнее. — А потом решил угнать электросамокат…

— Вижу, угнал, — тихо произношу я.

Дергает коленом, размышляя над чем-то, прежде чем говорит:

— Они полицию вызовут, да?

Поднимает на меня затравленный взгляд и тут же снова прячет его.

— Боишься полиции?

— Угу, — бубнит он. — Я ведь и тренера подвел. Он же присматривает за нами в лагере. Ответственность несет. А я разозлился на него за то, что отстранил меня на неделю от тренировок… и вот… Черт, что теперь будет? — сжимает здоровую руку в кулак. — Если полиция узнает, его, наверное, уволить могут… а он хороший. И наказал за дело, справедливо. Это я дурак… теперь вообще не смогу тренироваться… — Шипит и судорожно мотает головой. — Какой же я придурок…