Книга Духи на двоих, страница 6 – Александра Ветрова

— Я здесь, — сказал он. — Я не ухожу. И ты тоже не уйдёшь. Не сегодня.

Я проплакала, наверное, час. Или два. Время потеряло форму. В какой-то момент я почувствовала, что он поцеловал меня в макушку — сухими губами, коротко, почти по-отцовски.

— Спасибо, — прошептала я сквозь слёзы.

— За что?

— Что не попросил секс.

Он замер на секунду.

— Аня, — сказал он очень тихо, почти шёпотом, — тебя только что трахала жизнь. Я могу подождать.

Я уснула с его рукой на затылке.

Впервые за одиннадцать лет — без таблеток, без белого шума, без молитвы о том, чтобы кошмары не пришли.

Кошмары не пришли.

Вместо них мне приснилась мать. Живая. Она стояла у плиты и жарила блины.

— Ты вернулась, — сказала она спокойно, не оборачиваясь.

— Вернулась.

— К нему?

— К нему.

— Правильно, — сказала мать. — Дочь, я люблю тебя. Но ты всегда была дурой. Хорошо, что хоть иногда умнела.

Я проснулась от света.

Не от будильника, не от звука — от света. Солнце, настоящее, жидкое, январское, лежало на одеяле жёлтым прямоугольником. За окном не было дождя. Только серое небо с белыми, почти прозрачными краями — обещание снега.

Арсения рядом не было.

Я села. Одеяло сползло, открыв мою майку и трусы — чёрные, простые, не соблазнительные. Я смотрела на пятно от его тела на соседней подушке. Оно хранило форму его головы, его волос — вмятину, которая медленно, нехотя расправлялась.

Значит, он встал давно.

Я натянула джинсы — мокрые после вчерашнего дождя, неприятно холодные. Свой свитер нашла на спинке стула. Пахло им.

Я вышла в коридор.

Запах кофе ударил в нос — не растворимый Павлов «Jardin», а настоящий, молотый, с кардамоном, который варили на плите. Я пошла на запах, как слепая.

Кухня оказалась сюрреалистичной.

Огромный деревянный стол — из одной доски, с трещиной посередине, залитой эпоксидной смолой (синей, как море). На столе — две тарелки, два ножа, маслёнка, хлебная доска с половинкой багета. Медленный тостер, из которого торчали куски чёрного хлеба. Ваза с яблоками — настоящими, не восковыми. Рядом — маленький букет полевых цветов в гранёном стакане.

Арсений стоял у плиты в фартуке.

Не в модном, не в дизайнерском — в синем, льняном, с пятном от томата на животе. Он жарил яичницу. С помидорами. Базиликом. Сыр натирал на крупной тёрке, не глядя.

— Ты не сказала, как любишь яйца, — сказал он, не оборачиваясь. — Пришлось вспоминать. Ты любила, чтобы желток был жидкий, но белок пропечённый. Потом, через год после твоего ухода, я узнал, что это называется «рнч» или что-то такое. Я так и не выучил.

— Овер-изи, — сказала я хрипло.

— Чего?

— Овер-изи. Так это называется.

Он обернулся. Улыбнулся — краем губ, осторожно, как будто проверял, не треснут ли швы на его лице от этого движения.

— Ты помнишь, как называется моя яичница, но не помнишь, что я жду тебя десять лет?

— Я помню, — сказала я. — Я просто не знала.

— Чего не знала?

— Что ты действительно ждёшь. Я думала, это была фигура речи.

Он выключил плиту. Переложил яичницу на тарелку — аккуратно, лопаткой, не повредив желток. Пододвинул мне.

— Садись.

Я села напротив него. Между нами — цветы, хлеб, кофе, масло, яичница. Дом. Всё, чего у меня не было.

— Рассказывай, — сказал он, беря в руки кружку. — Всё. Как ты жила. Почему согласилась на развод за один вечер. С чего вдруг приехала ко мне, а не в отель.