Книга Духи на двоих, страница 4 – Александра Ветрова

— Не помню. — Он не обернулся. — Модель. Подрабатывала в студии. Я её не трахал, если тебя это волнует.

— Меня это не волнует.

— Врёшь. — Он остановился перед дверью в конце коридора. — Но это нормально. У тебя есть право врать мне ровно десять лет. Потом — только правда.

Он открыл дверь.

Спальня.

Я думала, что готова. Я готовила себя всю дорогу — сорок минут за рулём, считая разметку, не включая музыку, чувствуя, как внутри разворачивается колючая, жёсткая тишина. Я говорила себе: «Ты не влюблена в него. Ты просто устала. Ты просто сбежала. Ты просто не хочешь спать одна в первую ночь после того, как разбила жизнь, которую строила одиннадцать лет».

Но когда я увидела кровать, меня накрыло.

Огромная, деревянная, ручной работы — я сразу узнала. Он показывал мне эскизы за месяц до того, как я ушла к Павлу. «Я сам её сделаю, — говорил он тогда. — Каждый шип, каждую доску. Чтобы ты просыпалась и знала — тебя держат, но не сжимают».

Он сделал.

Без меня.

И теперь на этой кровати лежало одеяло — синее, пушистое, явно новое. Две подушки. Одна плоская — я всегда спала на низкой подушке. Другая высокая — его.

Он помнил.

Всё.

— У меня нет острой еды в холодильнике, — сказал Арсений, прислонившись к косяку, давая мне пространство для паники. — Я знаю, ты любишь острое, но забыл предупредить. Завтра съездим в магазин. Сейчас есть хлеб, сыр, ветчина, помидоры. Или хочешь, я закажу пиццу.

— Я не голодна.

— Я знаю. — Он опустил бутылку рома и два бокала на тумбу. — Я принёс это, чтобы у тебя был выбор. Если захочешь говорить — будет ром. Если захочешь молчать — будет просто стекло.

Я села на край кровати. Матрас прогнулся ровно настолько, насколько нужно — не продавился подо мной, не отшвырнул. Как будто подстраивался.

— Ложись, — сказал он тихо. — Я на диване в гостиной.

И тут я сделала то, чего не планировала.

— Нет. — Голос хриплый, сломанный. — Не уходи.

Он замер. Медленно, очень медленно, прислонил лоб к дверному косяку. Я видела, как напряглась его челюсть, как пальцы левой руки сжались в кулак.

— Аня, — сказал он, и в голосе появилось то, чего не было десять лет назад. Взрослая осторожность человека, который научился не бросаться в огонь, потому что горел уже достаточно.

— Я ничего не прошу, — перебила я. — Просто… не уходи. Я не хочу быть одна в чужом доме.

— Это не чужой дом.

— Он чужой.

Он поднял голову. Повернулся. Сделал два шага, сел на кровать на расстоянии — ровно столько, чтобы я могла дотянуться, но не касалась, если не захочу.

— Тогда давай так, — сказал он. — Я здесь. Я ни к чему не прикасаюсь. Но если ты захочешь, чтобы я прикоснулся, — скажи. Не показывай. Не намекай. Скажи словами. Потому что я больше не умею читать твои намёки. Десять лет — слишком большой срок. Я отвык от твоего языка.

— А к какому привык?

— К честному, — сказал он. — К тому, на котором говорят: «мне больно», «я боюсь», «я хочу, чтобы ты меня обнял, но не говорил, что всё будет хорошо».

Это был удар ниже пояса.

Потому что Павел всегда говорил «всё будет хорошо». Когда у меня случился выкидыш — «всё будет хорошо, родим ещё». Когда умерла мать — «всё будет хорошо, она была стара». Когда я плакала по ночам без причины — «всё будет хорошо, это гормоны».

Ни разу он не сказал: «Мне тоже больно». Ни разу он не спросил: «Чего ты хочешь на самом деле?»