Книга Шантаж и другие соблазны, страница 65 – Кири Т.

Я кошусь в сторону. Все вокруг поднимают стаканы, словно это причастие. Одна женщина шепчет:

— Спасибо, Феникс, — будто он только что лично вскормил её спасением.

Феникс сам медленно идёт вдоль ряда, встречаясь взглядом с каждым из нас, пока мы пьём. Его взгляд тяжёлый, навязчивый, будто он не просто смотрит, а сканирует твою душу, оценивает её содержимое.

Он останавливается передо мной. Его взгляд скользит по моей фигуре, и на лице медленно расплывается улыбка.

— Ах, — произносит он тихо, но отчётливо. — Такое тело, как у тебя, уже знает, что такое дисциплина. Этот напиток откроет в тебе новую силу. Пей, и докажи это.

Мне нужно натянуть на лицо улыбку. Нужно сыграть свою роль. Но я начинаю потеть, и, кажется, сейчас у меня просто не хватит сил притворяться.

Я выпиваю содержимое стакана.

Вкус на языке — словно воплотившееся отчаяние. Холодный, густой, совсем не однородный. Скорее… комковатый.

О блять, там какие-то кусочки.

Зубы натыкаются на что-то мягкое, оно лопается, и рот заполняет волна привкуса меди и желчи. Всё моё тело содрогается. Я с трудом сглатываю, отчаянно пытаясь протолкнуть это в себя, но по консистенции это похоже на мокрые резинки, пропитанные монетками и скошенной травой.

Женщина рядом со мной блаженно вздыхает и шепчет:

— На вкус — как сама жизнь.

Нет. Нет, мэм. На вкус это как сбитая на дороге туша, смешанная с худшим смузи из капусты кале, который «Jamba Juice»⁶ никогда бы не осмелился приготовить.

Я заставляю себя проглотить это, глоток за отвратительным глотком, горло горит, глаза слезятся. Феникс не отводит взгляда. Он смотрит, как я проглатываю каждую унцию, и я чувствую его самодовольное удовлетворение.

Наконец, я со стуком ставлю пустой стакан, словно только что выиграл пари в баре. Мой желудок сжимается, яростно протестуя. На одну ужасающую секунду мне кажется, что меня сейчас вывернет наизнанку прямо в карманы халата Феникса.

Вместо этого я отрыгиваю.

Это выходит громко и влажно, с привкусом печени.

В комнате ахают. Но Феникс посмеивается, словно я только что доказал его правоту.

— Видите? — объявляет он группе. — Его тело принимает это. Даже в дискомфорте он позволяет божественному эликсиру укорениться. Это и есть сила.

Нет, придурок. Это я сжимаю каждый свой сфинктер и молюсь, чтобы не перекрасить твои белые льняные штаны.

Я вытираю рот, через силу ухмыляюсь и киваю. Внутри я кричу. И стараюсь ради одной девушки.

Феникс идет дальше, весь удовлетворенный. Мой желудок скручивает очередным болезненным спазмом, и я знаю — абсолютно точно знаю, — что потом еще увижу этот смузи, так или иначе.

«Трапеза» (я использую этот термин с большой натяжкой, ведь преступления против моей пищеварительной системы не заслуживают названия едой) заканчивается тем, что Феникс поднимает свой собственный стакан, словно святую чашу. Он снова произносит речь. Этому парню явно нравится звук собственного голоса. А затем и сам выпивает это отвратительное, почти каннибальское варево. Все остальные звенят своими пустыми стаканами и вздыхают, их лица светятся благодарностью, будто они только что испили кровь Христа.

Жаль, что я не догадался тайком пронести с собой средство против диареи, чтобы не вызвать подозрений.

А потом — слава нахуй богу! — всё заканчивается.