Книга Шантаж и другие соблазны, страница 149 – Кири Т.

Позади нас в небо взмывают первые всполохи оранжевого света.

Оглядываюсь в окно. Папа и дяди выходят из парадной двери, тащат между собой бессознательного Феникса, видно лишь силуэты на фоне разрастающегося пламени. Хижина вспыхивает быстро, ведь это сухое дерево и бензин. Пламя с рёвом вырывается сквозь крышу, пожирая все тайны внутри.

Дорога тянется впереди, словно открытая рана: асфальт, песок, звёзды. Больше ничего.

Мама за рулём, челюсть её сжата, глаза прожигают дыру в лобовом стекле. Она ведёт так, будто законов не существует, будто весь мир сузился до одной команды: не останавливаться.

— Двадцать четыре минуты до больницы, — говорит она ровным, сосредоточенным голосом.

— Сделай за пятнадцать, — тихо отвечаю я.

Мормор бормочет молитву на норвежском, пальцы порхают над чётками.

Смотрю на Уиллоу. Её кожа липкая и холодная, губы побледнели. Грудь вздымается короткими, прерывистыми движениями.

— Эй, — шепчу я. — Останься со мной, ладно? Слышишь меня?

Её глаза дрожат, взгляд расфокусирован. С губ срывается слабый стон, но не слова. Её дыхание хриплое, прерывистое и неровное, и каждый звук, который она издаёт, словно рвёт вселенную по шву.

— Эй… эй, посмотри на меня, — я пытаюсь разглядеть её сквозь пелену. Обхватываю её лицо, стараясь быть предельно нежным, но руки ужасно трясутся. — С тобой всё будет хорошо. Мы почти в больнице. Держись, Уиллоу, держись.

Она пытается ответить, но получается лишь шипение воздуха — слабый звук, в котором, может, звучит моё имя или какое-то проклятие. Кожа покрыта потом, волосы прилипли ко лбу.

Каждая кочка на дороге — словно удар молота. В груди всё сжимается от каждого толчка. Я чувствую, как она ускользает.

Голос мамы прорывается сквозь шум нашей отчаянной гонки по пустыне:

— Как она?

— Она не… — у меня перехватывает горло. — Она не в порядке.

Я прижимаюсь лбом ко лбу Уиллоу.

— Останься со мной, — шепчу я. — Ты не имеешь права сейчас уходить, слышишь? У тебя есть список. Вспомни всех подонков, которые ещё на свободе. Много крови ещё можно пролить.

Но на одну ужасную секунду всё внутри неё замирает. Я застываю.

А потом она дышит — это судорожный, прерывистый вдох — и я начинаю трястись ещё сильнее, чем прежде. Облегчение и ужас на вкус одинаковы.

— Она борется, — сочувственно бормочет Мормор с пассажирского сиденья. — Храбрая девочка.

Я смотрю на её лицо — бледное под лихорадочным румянцем. Больше ничего не вижу ничего за пределами этой машины. Пытаюсь представить жизнь без неё — я, пустой пентхаус, Шляпка, ждущая в гостиной, неоновые огни за окном — и вижу лишь статику. Ничего. Дыру. Я не могу это представить, потому что этого не может быть. Без неё нет мира.

Целую её в лоб, в висок, куда только могу дотянуться.

— Не смей, — шепчу я. — Ни в коем случае не смей, блять, меня оставлять.

Уиллоу

Какой-то идиот сигналит мне. Громко. Настойчиво. Невежливо. Секунду уходит на то, чтобы понять: этот «идиот» — всего лишь аппарат, а пищит он… потому что я, судя по всему, ещё не умерла.

Пытаюсь открыть глаза и тут же жалею об этом. Свет режет, словно ножи. Череп пульсирует болью. В горле сухо и саднит, будто я проглотила песок и теперь жалею об этом. В сгибе локтя капельница, скотч впивается в кожу. Чувствую запах антисептика, металла и чего-то едва уловимо цветочного.