Книга Мимо открытых окон, страница 21 – Брин Гринвуд

С того дня мы делали уроки каждое утро. Как только я чувствовала упадок духа, тут же напоминала себе, что я единственный здесь человек, который заботится о Несторе. Если я не стану заниматься с ним, как ему учиться? Я не знала, сколько мальчика будут держать в этом доме, но представляла его в восемь, потом в десять, а то и в двенадцать почти неграмотным и не знающим мира. Моя важная роль придавала мне решимости.

Я учила Нестора всему на свете, что только приходило мне в голову. Когда позволил его запас английских слов, я добавила к нашим урокам географию и естествознание. Он изучал позы йоги и названия растений. Мы чертили планы нынешнего дома и тех, где жили раньше. Он даже научился стирать белье. Когда, по моим расчетам, приблизилось Рождество, мы читали вместе «Рождественскую песнь» Диккенса – своего рода зимние каникулы.

Как только Нестор одолел первый задачник, мы принялись за второй. Я завидовала длительному процессу заучивания таблицы умножения. К зиме я начала надеяться, что теперь, когда у меня нет мобильного телефона, мозг образует новые нейронные связи и станет более продуктивным. Вместо того чтобы играть в глупые видеоигры или истерически скролить чужие страницы в соцсетях, я буду больше читать, думать, учиться. У меня был целый набор пластинок 1960-х годов от Военного института иностранных языков, чтобы совершенствовать знание русского языка. Записи устарели, но по ним я могла, по крайней мере, выучить основы.

Несмотря на мои благие намерения, зима прошла совсем не так. По вечерам, уложив Нестора спать, я обычно включала на переносном проигрывателе русскоязычную запись и слушала ее, раскладывая снова и снова пасьянс «Солитер». Бессмысленно убивала время, пока не сморит сон. Отвлекалась как угодно, только бы не думать о своем положении.

В течение дня я все-таки читала: в одиночестве я без зазрения совести часами била баклуши, но испытывала чувство вины, лоботрясничая на глазах у Нестора, пока он делал уроки. Я начала осваивать литературную классику, занимавшую много места на полках в классе. Никогда в жизни я не писала в книгах, но, уже исчирикав «Крошку Доррит», принялась делать пометки в других книгах в процессе чтения: подчеркивать фрагменты и набрасывать вопросы. В конце концов, если мне суждено умереть, это будет единственное, что от меня останется и позволит однажды выяснить, что со мной стряслось.

Потом наконец пришла весна. Засияло солнце, растаял снег, снова зазеленела трава. Когда я открывала окно в своей комнате, воздух был еще прохладный, но пахло нарождающейся жизнью. В апреле, когда Исабель вызвала Нестора поговорить с отцом, я попыталась поторговаться с ней.

— Может, теперь, когда потеплело, нам разрешат выйти на задний двор?

— Нет, – буркнула она и закрыла передо мной дверь столовой. Иногда мне разрешали присутствовать при разговоре Нестора, иногда нет. Тогда я ждала в фойе, где Густав и Лазло грызлись, как осточертевшие друг другу супруги. В отличие от Исабель, в доме они не жили, но, когда Нестору звонил отец, всегда приезжали.

— Я не сказал, что она должна принести мне кофе. Я сказал, что было бы неплохо, – бубнил Густав.

— Почти полночь. Зачем тебе вообще пить кофе? – спросил Лазло.

— Потому что я хочу.

— Нахлебаешься и будешь до утра играть в свои тупые видеоигры.