Книга Мимо открытых окон, страница 112 – Брин Гринвуд

— Она объяснила тебе, почему уехала? – повторила я свой вопрос. Иногда Эйден был как ребенок: болтал без остановки и не мог сосредоточиться.

— Сказала только: «Короче, у меня была операция, а теперь мне надо на процедуры».

— И всё?

— Больше ничего не объяснила.

— У нее рак груди.

— Серьезно? – Он сел и нахмурился.

— Ей сделали двойную мастэктомию. Ты в самом деле не заметил, что она вернулась с плоской грудью?

— Я стараюсь не смотреть на нее, чтобы она не обвинила меня в домогательствах. Однако дело плохо, да?

— Может быть. Многим женщинам удается выжить. Моей маме не удалось.

— Ох, Беатрис.

Сколько бы я ни убеждала себя, что все поведение Эйдена – актерство, трогательные щенячьи глаза придавали ему искренний и сочувственный вид. Он обвил меня руками и прижался подбородком к макушке. Объятия длились дольше, чем мне довелось горевать в реальной жизни; он гладил меня по волосам и целовал в макушку. Я не плакала, но вбирала в себя его доброту, заполняя ею пустоту в душе.

— Тебе, наверно, нелегко пришлось, – пробормотал он.

— Это было давно, но, что касается Исабель, у нее впереди очень тяжелые процедуры. Вот почему тебе надо заботиться о нас.

— Как, например?

Я рассказала ему, что она на несколько дней оставила нас без пищи.

— Извини. Я даже не подозревал, что она совсем вас не кормит.

— Не знаю, что там с ней было: тошнило после операции или штормило от депрессии, но из-за невозможности связаться с тобой было страшно.

— Когда она отменила мои коды, то заставила сдать и рацию, – пожаловался он. Очередное напоминание, что Они промыли ему мозги, внушив чувство бессилия. И присвоили кличку. Бернест – имя действительно энергичное, как глагол, а Эйден – служебная часть речи.

— Рация у меня, вместе с зарядкой.

— Она отдала тебе рацию?

— Нет. Исабель хранила ее в ящике кухонного стола, а я стащила. Но не позволяй снова забрать у тебя рацию. И если она прикажет тебе не приближаться к дому, ты все равно должен прийти: страшно подумать, что случится, если мы останемся только с ней.

Эйден некоторое время молчал, медленными кругами гладя мне спину.

— Думаешь, она может вам навредить?

— Ты здесь единственный человек, который, как мне кажется, не может нам навредить. – Я старалась говорить убедительно, хотя и лукавила.

Поскольку его наказали за беспечность, я была готова к тому, что впредь Эйден проявит строгость, но он, наоборот, стал более расслабленным надсмотрщиком, чем раньше. По его словам, в этом доме он чувствовал себя ребенком, и вел он себя именно по-ребячески. Каждое занятие, которое он предлагал нам, напоминало о детстве. В первый вечер отсутствия Исабель мы с детьми смотрели мультфильм, хрустя попкорном. С помощью небольшого проектора, подключенного к его телефону, Эйден вывел на стену столовой «Красавицу и чудовище».

— Уверен, что фильм про заложницу уместен? – прошептала я, когда шли вступительные титры.

— Черт. Об этом я не подумал.

Слишком поздно: если Джеки чем-то заинтересовалась, ее уже было не остановить. Садик, видимо, единственный из нас не смотрел этот мультфильм, потому что остальные подпевали. Я тоже пела, стараясь сосредоточиться на экране, а не на близости телефона, который лежал на столе прямо у нас над головами – мы устроились на полу в гнезде из подушек. Оставалось надеяться, что рано или поздно Эйден пойдет в туалет, но, кроме как насильственным путем, заполучить его трубку я не могла. Так что мы смотрели мультфильм, пели песни и в конце притворялись, будто настоящая любовь способна спасти положение. Я определенно в это верила, когда была моложе, и сейчас отчасти хотела внушить такую же веру Джеки и Садику.