Книга Запретная. Исцеление, страница 99 – Кэти Андрес

— Что «сам», Кира?! — он резко подался вперед, нависая надо мной. Его выдержка начала трещать по швам. — Что я сам?! Я пашу как проклятый, чтобы нас не пустили по миру! Я прихожу домой только для того, чтобы увидеть дочь! Какая, нахрен, кто-то еще?! Ты в своем уме?!

— А я не знаю, в своем я уме или нет! Потому что ты запираешься от меня на ключ! Потому что ты смеешься надо мной, когда я пытаюсь к тебе подойти! Значит, есть кто-то, кто тебя устраивает больше!

— Блять, Кира, закрой эту тему! — прорычал он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Не доводи меня. Я держусь из последних сил, чтобы не испортить то, что у нас есть.

— То, что у нас есть?! У нас ничего нет, Рома! Есть только красивая картинка! И если ты думаешь… — я ткнула его пальцем в твердую, как камень, грудь, чувствуя, как от злости на глаза наворачиваются слезы. — Если ты думаешь, Романов, что я позволю какой-то твоей дешевке подойти к моей дочери, то ты сильно ошибаешься, понятно?! Я костьми лягу, но ни одна шлюха к ней не прикоснется!

Повисла мертвая, звенящая тишина.

Грудь Ромы тяжело вздымалась. Он смотрел на меня сверху вниз, и в эту секунду что-то в его лице неуловимо изменилось. Вся усталость исчезла, уступив место абсолютному, безжалостному холоду.

— К твоей дочери? — тихо, с убийственной расстановкой переспросил он.

Его голос был спокойным. И от этого спокойствия у меня заледенела кровь.

— Она моя дочь, Кира, — Рома сделал шаг ко мне, заставляя меня вжаться лопатками в стену. — Моя. Ты ей не мать.

Роман

Никогда не думал, что возможно увидеть в глазах человека, как рушится мир. И вот я увидел. И не у кого-то там, а у Киры.

Мои слова, брошенные в запале, отравленные глухой мужской гордостью и усталостью, ударили в нее страшнее любой пули.

Она стоит, смотрит на меня и, кажется, даже не дышит.

В полумраке коридора я вижу, как мгновенно стекленеют её огромные серые глаза. Как из них разом вытекает вся жизнь, вся та дерзость и упрямство, с которыми она секунду назад бросалась на меня, защищая нашу территорию. Вся краска сходит с её лица, оставляя мертвенную, пугающую бледность.

Она делает шаг назад. Потом еще один.

А я смотрю на нее и только сейчас понимаю, какой я, блять, идиот. Какой же я конченый, непроходимый кретин.

Когда она сказала, что будет меня заново завоевывать, когда перевезла кроватку в свою спальню, когда возилась с Витой, мой воспаленный, отравленный прошлыми предательствами мозг решил, что она делает это специально. Что она использует мою дочь как инструмент, как отмычку к моему сейфу. Я думал, она играет. Пытается доказать мне, что стала идеальной, чтобы потом снова всё бросить, когда ей надоест.

Я защищал себя. Я запирал гребаную дверь каждую ночь, ломая собственные пальцы, чтобы не пойти к ней, потому что до одури боялся поверить ей снова.

Но видя сейчас её глаза… Видя, как она буквально умирает передо мной от одной моей фразы, я понимаю, что я… я урод. Животное, которое только что собственными руками растоптало самое светлое, что было в моей жизни.

Она не играла. Она просто любила.

— Кира… — хриплю я, делая шаг навстречу. Рука сама тянется к ней, словно пытаясь поймать то, что уже летит в пропасть.

Она резко вздрагивает, словно очнувшись от удара тока, быстро разворачивается и уходит на кухню. Быстро, ссутулившись, словно пряча от меня открытую рану на груди.