Книга Запретная. Исцеление, страница 65 – Кэти Андрес

— Ну как чего? Ребенок твой. Я мать твоего наследника. Когда поженимся? Мне нужно статус менять, прессе объявить, кольцо выбрать…

Из моей груди вырывается смех. Хриплый, лающий, больше похожий на кашель. Меня трясет от того абсурда, в котором я оказался. Свадьба. Она всерьез думает, что поймала бога Бога за бороду.

— Я не женюсь на тебе, дура! — выплевываю я, и мой голос бьет по стенам, как удар хлыста. Улыбка мгновенно сползает с её лица. — Никогда! И никакой ребенок не заставит меня это сделать. Ты хотела выбить из меня бабки своим залетом? Поздравляю, у тебя получилось. Но кольца ты не увидишь даже в следующей жизни.

Её нижняя губа начинает дрожать.

— Но Рома… ребенку нужна полноценная семья!

— Решила родить? Пожалуйста. Твое тело — твое право, — я делаю глубокий, рваный вдох, пытаясь протолкнуть в спазмированные легкие хоть немного кислорода. Выдох.

Слова встают в горле огромным, колючим комом. Произнести их — значит расписаться в том, что этот кошмар реален. Я смотрю в окно, на парковку, и с трудом выдавливаю из себя:

— Алименты буду платить. Воспитывать… Раз уж он мой, то в его жизни участвовать буду. Я своего ребенка не брошу, обеспечу всем. Но с тобой жить — никогда.

Я снова поворачиваюсь к ней.

— Мы подпишем договор. Я куплю тебе квартиру, найму лучших врачей, выделю содержание, от которого у тебя глаза на лоб полезут. Но ты не будешь лезть в мою личную жизнь. Ты не будешь давать интервью. Ты закроешь свой рот и будешь просто вынашивать этого ребенка. Шаг влево, шаг вправо — и я сделаю так, что ты лишишься материнских прав сразу после родов. Ты меня поняла?

Лика сжимается под моим взглядом. От её триумфа не осталось и следа. Она кивает, судорожно сжимая ручки сумки.

— Поняла…

— А теперь пошла вон отсюда. Мой юрист с тобой свяжется.

Она почти бегом вылетает из кабинета, громко хлопнув дверью.

Я остаюсь один.

Подхожу к столу. Смотрю на проклятый белый лист с синей печатью.

Три дня Кира ждала моего звонка. Три дня она верила мне, верила в то, что я не мог её предать.

Беру телефон деревянными, непослушными пальцами. Нахожу в контактах номер Киры. Гудок идет по громкой связи.

Один. Второй. Третий.

— Да, Ром, — её голос звучит тихо, напряженно, но в нем слышится отчаянная, крошечная надежда. — Результаты пришли?

Я закрываю глаза. Грудь сдавливает так, что темнеет в глазах.

— Пришли, мелкая, — хриплю в трубку. И каждое следующее слово я вырываю из себя с куском мяса. — Прости меня. Я… он мой. Ребенок мой.

На том конце провода повисает мертвая, оглушительная тишина. А затем раздается короткий гудок.

Она сбросила.

Я с размаху швыряю телефон в стену, и он разлетается на куски точно так же, как и моя жизнь.

Кира

Знаете, в чем заключается самая жестокая, самая изощренная ложь человечества?

Нам с детства твердят, что боль делает нас сильнее. Что время лечит любые раны, превращая их в гладкие, нечувствительные шрамы. Что разбитое сердце — это всего лишь красивая поэтическая метафора, выдуманная писателями для придания драмам нужного оттенка.

Люди любят романтизировать боль. Им кажется, что страдание очищает душу, делает ее глубже.

Но это ложь.

Настоящая боль не делает тебя сильнее. Она не учит, не возвышает и не делает тебя мудрее. Она просто приходит и выжигает тебя дотла. Сжирает заживо, отрывая кусок за куском, пока от человека не остается лишь пустая, кровоточащая оболочка.