Книга В горе и в радости, страница 53 – Юлия Резник

В носу иррационально печет. В горле булькает от обиды. Чертов живот сводит.

— Я хочу, чтобы ты сама ко мне пришла.

— Хотеть не вредно, — фыркаю я. Резко отправляю остатки вина в рот. Посидели — и хватит. — Нине пора купаться.

На какое-то время заботы о дочери отвлекают. Пока Нинка моется, перестилаю ей свежее белье. Проветриваю. И она будет лучше спать, и я… немного остыну. Когда Нина выходит, в душ иду уже я. Чем занимается Кахиани — не знаю. Надеюсь, не ожиданием моего прихода. Потому что в этом случае ждать ему придется до второго пришествия.

Леван

Я далеко не сразу обращаю внимание на этот звук. Мало ли их в действительно старой квартире? Но потом до меня все же доходит — кажется, кто-то плачет. Плачет так, как умеют плакать взрослые женщины, которым давно некому устраивать истерики. Чёрт.

Сначала слушаю это, стиснув зубы. А потом вдруг приходит мысль: а что если это она специально? Да-да, что если это… призыв? Что если так она расписывается в том, что ей, несмотря ни на что, хотелось бы… Хотелось… Да только гордость не дает. Выхожу в коридор, как под гипнозом. Подпираю плечом стену аккурат у ее спальни и несколько секунд просто стою, раздумывая, как быть. Можно развернуться. Можно сделать вид, что не слышал. Это было бы правильно. Безопасно. Удобно.

Но где я, а где все это дерьмо, ведь так?

Толкаю дверь — она не заперта. Конечно, не заперта. Женя вообще редко запирается от своих. А я, как ни крути, всё ещё свой. Или слишком хорошо притворяюсь.

Она лежит спиной к входу, сжавшись в калачик, и тихо плачет. Ну, что там в ее голове? Прошлое, страхи, обиды? Всё то, от чего не спасает ни новая машина, ни хорошее вино, да?

— Эй, — негромко ее окликаю, усаживаясь на край.

Женька вздрагивает. Но не оборачивается.

— Уходи, Леван.

Голос ее звучит не слишком уверенно. Кажется, это и есть та самая слабость, про которую потом люди говорят: воспользовался. Я прекрасно это понимаю. И всё равно наклоняюсь к ней.

— Ты плачешь, — констатирую очевидное.

— Вот именно. И мне не нужны зрители.

Конечно, нужны! Иначе зачем это все? Но… Пусть думает, что я ничего не понимаю. Пусть верит, что я пришел просто так, а не на ее зов.

Дрожащей рукой приглаживаю Женькины всклоченные волосы.

Молчит. Дышит часто. Я чувствую, как между нами натягивается что-то плотное, почти осязаемое. Я прекрасно осознаю, что утром мне это предъявят. Ткнут в лицо, как очередной проеб. Но что уж… Если так ей будет легче — я не против. Главное, что на самом деле это именно ее выбор.

Тяну Женьку за руку, заставляя ее лечь на спину, и целую. Сначала в висок, в линию скулы, туда, где кожа горячая и уязвимая. Губы Женька подставляет сама, тянется ко мне, находит рот. Целует неуверенно и будто бы неумело даже. И я этим пользуюсь, да. Просто так, потому что могу. Потому что будущее еще не наступило. Потому что сейчас о нем можно вообще не думать, живя моментом.

Женька пахнет морем. Возможно, из-за пролитых слез. Я собираю поцелуями соль с ее бледного лица. Обхватываю ладонями щеки… Она такая теплая, живая, моя — хотя бы на эту ночь. Остальное — потом. Завтра. Когда-нибудь.

Обычно нетерпеливый и до всего жадный, я вдруг ловлю себя на странном ощущении, что никуда не хочу спешить. Тикающий внутри таймер отключается. Наступает блаженная тишина. Только ее дыхание, сбивчивое, теплое, и этот хрупкий момент, который хочется навсегда сохранить в памяти.