Книга Запретная. Искушение, страница 8 – Кэти Андрес

— Ты издеваешься? — выдохнул я, не входя в квартиру.

Кира удивленно моргнула, опираясь плечом о косяк.

— Привет, Рома. А что не так?

— Что не так?! — я обвел ее рукой. — Ты почему голая?

— Я не голая, я в пижаме. — она невинно хлопала ресницами. — А ты чего на пороге застрял? Входи, нянька.

Она усмехнулась той самой улыбкой, от которой у меня внутри все завязывалось в узел.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и глубоко вдохнул.

Три часа. Мне нужно продержаться всего три часа.

— Рома! — донеслось с кухни. — Ты пиццу принес? Или мне питаться святым духом?

Я отлепился от двери и пошел на голос, чувствуя себя сапером, который идет по минному полю, где вместо мин разбросаны кружевные трусики и уголовные статьи.

— Привезут через пять минут.

— Хорошо, — она удовлетворенно кивнула, плюхнувшись на диван и поджав под себя свои бесконечные ноги. — Тогда пока включай телик. Там сейчас новая серия «Дневников вампира». Нельзя пропустить.

Я закатил глаза. Ну конечно. «Дневники вампира». Что же еще может смотреть шестнадцатилетняя девочка? Наверняка там все страдают, умирают, воскресают и любят друг друга до гроба. В прямом смысле.

Я сел на стул на кухне, стараясь держаться как можно дальше от зоны поражения ее пижамы, и уставился в окно.

Через десять минут курьер привез пиццу. Это спасло ситуацию ровно на полчаса.

Кира уплетала кусок за куском, не отрывая взгляда от экрана, где два смазливых кровососа выясняли отношения из-за какой-то девицы с вечно открытым ртом.

— Кошмар, — прокомментировал я, когда один из вампиров начал толкать пафосную речь о вечности. — И ты смотришь эту муть? У них же логики ноль.

— Не нуди, — отмахнулась Кира, слизывая сыр с пальца. — Это красиво. Страсть, драма, самопожертвование. Тебе не понять, ты сухарь.

— Я не сухарь, я реалист. Если бы я встретил вампира, я бы не стал с ним целоваться, я бы его вырубил.

Кира хихикнула, наконец оторвавшись от экрана. Она повернулась ко мне, обнимая подушку.

— Ром, а тебе сколько лет?

— Двадцать шесть, — ответил я, открывая банку с колой. — Старый уже. Песок сыпется.

— Двадцать шесть… — протянула она задумчиво. — «Возраст Христа» еще не скоро, но уже и не мальчик. Кризис среднего возраста не накрывает? Желание купить красную спортивную машину и уехать в закат?

Я поперхнулся колой.

— Какой кризис? Мне двадцать шесть, а не сорок. И машина у меня черная.

— Ну, мало ли, — она пожала плечами. — У Лермонтова Печорин в двадцать пять уже скучал и считал себя стариком. «Я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно», — процитировала она с таким выражением, будто читала со сцены МХАТа.

Я удивленно поднял бровь.

— Печорин? Ты читаешь Лермонтова? Я думал, твой потолок — это Стефани Майер.

— Обижаешь, дядя Рома, — она фыркнула. — Я перечитала всю домашнюю библиотеку. От «Войны и мира» до медицинской энциклопедии. А что мне еще было делать?

Ее голос вдруг изменился. Исчезла игривость, появилась какая-то взрослая, горькая нотка.

— Я же все время дома сидела. Друзей у меня не было.

— Почему?

— Потому что «Кирочке нельзя», — она передразнила интонацию Егора. — Нельзя бегать, нельзя прыгать, нельзя играть в догонялки. Сердце. Вдруг приступ? Вдруг упаду? Другие дети во дворе в казаки-разбойники играли, на речку бегали, а я сидела на крыльце с книжкой и смотрела. Как старушка.