Книга (Без) Права на ошибку, страница 70 – Алла Нестерова

— Не смей ко мне прикасаться! — мой голос сорвался от рыданий. — Уйди, Саша. Просто уйди.

Он замер, его лицо окаменело, на нём застыла маска боли и отчаяния. Слёзы катились по его щекам, но он не пытался их скрыть. Он кивнул, медленно, словно каждое движение причиняло ему боль, и достал шприц.

— Я введу обезболивающее, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Тебе нужно отдохнуть.

— Я сказала, уйди! — прошептала я, и он отступил, словно обожжённый. Катя, всё это время молчавшая, шагнула вперёд, встав между нами.

— Саша, иди, — тихо, но твёрдо сказала она. — Ей сейчас не до тебя.

Он посмотрел на меня ещё раз, его глаза были полны такой муки, что на миг я почти пожалела его. Но боль утраты заглушила всё. Саша повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Катя села рядом, взяла мою руку. Её пальцы были тёплыми, но я чувствовала только холод внутри. Я отвернулась к стене, слёзы текли без остановки. Мой ребёнок… мой маленький, невинный ангел… его больше нет. И ничто — ни время, ни слова, ни даже справедливость — не вернёт его.

— Марина, — прошептала я, мой голос дрожал от ярости и боли. — Это была она за рулём.

— Мы знаем, — кивнула Катя, её голос был полон едва сдерживаемой злобы. — Полиция задержала её там же, на месте, она, сбив тебя, проехала несколько метров и в печаталась в столб, так и сидела в машине, до приезда сотрудников ДПС. Она была пьяна, Ника, едва на ногах держалась. Она сейчас в СИЗО.

— Она хотела меня убить, — я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы жгут кожу. — Из-за неё я потеряла… всё потеряла…

Рыдания сотрясали моё тело, и каждая волна боли в бедре казалась ничтожной по сравнению с пустотой в душе. Катя держала меня за руку, пока обезболивающее, которое всё-таки ввёл Саша, медленно утягивало меня обратно в темноту. Там, в этой спасительной пустоте, я могла притвориться, что мой ребёнок всё ещё со мной, что его крошечное сердце всё ещё бьётся внутри меня.

Все следующие дни сливались в серую полосу, разбавляемую только вспышками боли — то физической, когда меняли повязки или делали перевязки, то душевной, накатывавшей волнами в самые неожиданные моменты. Я научилась различать шаги в коридоре: лёгкая походка Кати, уверенные шаги Романа Игоревича, торопливая поступь медсестёр. И его шаги — Саши. Он приходил каждый день, иногда по несколько раз. Сначала я отворачивалась к стене, делая вид, что сплю. Он молча сидел в кресле у окна, листал медицинские журналы или просто смотрел на весенний город за стеклом.

Катя с Сергеем навещали меня почти ежедневно. Катя приносила домашнюю еду, книги, пыталась рассмешить историями с работы. Сергей тихо сидел рядом, иногда рассказывал о своих проектах, показывал эскизы на планшете. Они старались отвлечь меня, но я видела сочувствие и тревогу в их глазах.

Однажды, недели через три после аварии, дверь палаты приоткрылась, и я увидела Тамару Алексеевну. Она замерла на пороге, словно не решаясь войти. На ней было простое серое платье, никаких драгоценностей, лицо без привычного идеального макияжа выглядело старше и человечнее.

— Можно? — спросила она тихо, совсем не похоже на привычную властную интонацию.

Я кивнула, не доверяя голосу. Она подошла, села на край стула, сцепив руки на коленях.

— Вероника, я… — она запнулась, подняла взгляд. В её глазах блестели слёзы. — Прости меня. За всё. За то, как я с тобой обращалась, за слова, за… за то, что предлагала деньги. Я была чудовищем.