Книга Выход в клетку, страница 77 – Лана Фрейтаг

— В его состоянии? — голос Тины стал ниже. — Ты серьезно сейчас этим языком говоришь?

Денис наконец посмотрел на нее. Тина замолчала.

Денис сделал с отцом то, что Джон когда-то делал с людьми, которых хотел убрать из собственной жизни. Не запер в подвале. Не устроил скандал. Просто оформил слабость как медицинский факт, закрыл доступ, перевел в место, где улыбчивые врачи и юристы говорят мягко, а двери все равно открываются только снаружи.

— Ты изолировал его, — сказала Ника.

— Я обеспечил ему безопасность.

Она горько усмехнулась.

— Мой отец называл безопасностью все, что позволяло ему не слышать слово “нет”, — сказал он тихо. — Сегодня я просто воспользовался его же системой.

— Зачем сейчас?

— Потому что завтра было бы поздно.

— Для чего?

Он помолчал. За стеклом начали затемнять общий свет. Арена готовилась к выходу бойцов. Шум стал плотнее, тревожнее. Люди внизу уже чувствовали приближение главного события, но в ложе Харперов главная драка шла без камер и крови.

— Для всего, — сказал Денис. — Для траста. Для семейного офиса. Для активов. Для того, чтобы он больше не мог одним звонком превратить любую нашу договоренность в пыль.

Ника смотрела на него и понимала, что в его “нашу” входит слишком много. Его власть. Его фамилия. Его война с отцом. Ее компания. Ее развод, о котором они еще не договорили. Волк, который через несколько минут должен был выйти в клетку, пока мужчина рядом с ней тихо забирал себе целую империю.

— Ты сказал “нашу”, — сказала она.

— Да.

— Не смешивай меня с этим.

Дверь ложи открылась. Один из организаторов наклонился к Денису и что-то тихо сказал. Денис кивнул, даже не дослушав до конца. Мужчина исчез так же быстро, как появился.

— Пять минут до выхода Волка, — сказал Денис.

* * *

В раздевалке пахло потом, кожей, спиртом и холодной водой.

Волк сидел на низкой скамье у стены, уже в перчатках, с белыми тейпами на запястьях и голыми плечами, по которым медленно стекал пот после разминки. Тело было готово. Мышцы держали нужное напряжение, дыхание выровнялось, сердце работало часто, но ровно. Все, что могло подвести, уже проверили. Капа лежала рядом. Выходной халат висел на крючке у двери. На столе стояли бутылки воды, лед, бинты, салфетки, открытая аптечка.

Все было привычным.

Кроме мыслей.

Мысли все еще пытались уйти туда, куда нельзя было.

К лицу Михаила. К его тихому голосу. К фамилии, которую Волк давно похоронил в себе глубже, чем многие хоронили мертвых. К старой кухне, где воздух всегда пах опасностью до того, как Владимир открывал дверь. К матери, которая умела молчать так, будто каждый звук мог стать поводом для удара. К той ночи, после которой взрослые вдруг начали говорить с ним слишком осторожно.

И к Нике.

Ее звонок все еще сидел в груди, хотя телефон давно убрали.

Першин не позволил взять трубку. И был прав. В этом Волк ненавидел его больше всего. Не за запрет. За правоту.

Потому что голос Ники сейчас не успокоил бы.

Он бы вскрыл все.

— Смотри на меня, — сказал Першин.

Волк поднял глаза.

Першин стоял перед ним с капой в руке. Невысокий, сухой, жесткий, с лицом человека, который видел достаточно чужих срывов, чтобы не путать злость с готовностью. Он не жалел. Не успокаивал. Не говорил “все будет хорошо”. У него на такие фразы, кажется, вообще не было внутреннего органа.